Юлия Островская

Одна мама всем недовольна. Нагремится своими кастрюлями, сядет напротив Михаськи с отцом и вздыхает. Раз вздохнет, два. Отец оторвется от какого-нибудь примуса, подойдет к матери, поцелует ее. – Да я понимаю, – скажет мама, и глаза ее станут печальными, словно плакать ей хочется.

Как гроза. Налетела, просыпала на землю молнии и умчалась дальше. Отец снова взялся за работу. Михаська подсел к нему, Отец научил его зачищать металл и паять. Правда, паять Михаська умел еще плохо, но зачищал, как заправский мастер. Он привел однажды Сашку Свирида к себе домой, так тот до темноты не уходил, пока отец не дал ему ведро чуть-чуть попаять...

Михаська смотрел во все глаза. Таким отца он никогда не видел. Только что смеялись они, говорили о чем-то – и вдруг такое. Что с ним? Отец прошелся по комнате еще и еще, потом вдруг остановился, обнял маму. – Зло берет, понимаешь? – сказал он обычным голосом. – Целый вечер сижу – семь тазов запаял...

– Устал ты, – сказала она. – Ну отдохни. Чего ты волнуешься? Грех обижаться. Живем как люди, не хуже. Отец вырвался, снова заходил по комнате. – «Как люди»! – крикнул он. – Вот именно как люди. – Он остановился перед мамой и сказал ей хрипло, будто мороженого наелся: – А я не хочу, как люди! Не хочу,...

Отец швырнул таз, который паял, и заходил по комнате как маятник – взад-вперед, взад-вперед. Мама подошла к нему, взяла его за плечи. – Ну что ты? – сказала она. – Успокойся… Она смотрела на отца, как тогда, в тот длинный первый день, и глаза ее походили на два кусочка неба.