Давид Новиков

Пыль лежала на перилах ровным слоем, будто кто-то аккуратно просеял через сито. Я провёл пальцем по деревяшке — след остался чистый, тёмный, а вокруг побелело от строительной грязи, которая летела с третьего этажа, где ребята штробили стены. Запах стоял специфический: сухой цемент, нагретый пластик гофры, что-то металлическое, сладковатое от искр болгарки. К этому привыкаешь за месяцы. Потом уже не замечаешь. Но сегодня я заметил, потому что вышел на лестничную клетку подышать — в квартире на четвёртом этаже, где мы разместили временный офис, стало душно...

Июльский полдень распластался над городом, как горячая смола. Дорога плавилась. Я это видел — асфальт на перекрёстках становился блестким, чёрным, и колёса моей старой «Волги» проваливались в него, как в густое варенье. Кондиционера в машине не было никогда. Окна я опустил на три сантиметра, ровно настолько, чтобы внутрь затекала струя тёплого воздуха, который хоть как-то напоминал движение. Без этой струи я бы задохнулся. Вентилятор на панели дул с таким звуком, будто внутри торчал умирающий воробей, и воздух от него пах пылью, сухой травой и чем-то сгоревшим...

Маша сидит напротив меня, обхватив кружку обеими руками, и от её чая идёт пар, такой густой, что я на секунду задумываюсь — не подкармливает ли она чем-то свой кипятильник. На кухне у Маши всегда пахнет варёным, как в советской столовой, только без едкого привкуса хлорки. Здесь стоят три баночки с крупами на одной полке, кастрюли по возрастанию — от малой к большой — и магнитик на холодильнике, который она привезла из Сочи, ещё с первым. Я смотрю на этот магнитик, на ракушку с надписью «Вспомни меня»,...

Мне было тогда не то восемь, не то девять — точный возраст затерялся где-то между вторым и третьим классом, в той вязкой полосе времени, когда каждый школьный день тянулся бесконечно, а каникулы пролетали как один короткий вздох. Мы жили в хрущевке на третьем этаже, в квартире номер семьдесят четыре, где потолки были такими низкими, что отец — человек невысокий, впрочем — всё равно чуть не доставал до них ладонью, когда тянулся за кастрюлей на верхней полке шкафа. Наша с братом комната выходила окнами...

Студенческие годы вспоминаются странно. Не лекциями, не экзаменами, не даже первыми мужскими пьянями, а вот такими вот совершенно нелепыми, абсурдными до боли деталями, которые тогда казались адом, а теперь вызывают тёплую, немного нездоровую усмешку. Франкфурт. Германия. Осень, если я не ошибаюсь, двухтысячного седьмого. Серое небо, которое висело над городом так, словно кто-то забыл раздвинуть тяжёлые занавеси, и дождь, который не лил, а моросил — противная, мелкая, въедливая водяная пыль, пропитывающая насквозь куртку, ботинки, настроение...