Давид Новиков

Холод пробирался до костей даже внутри здания. Тонкие стенки картонных коробок не греют, а термосочный чай давно остыл в согнутой из синей изоленты кружке, стоящей на краю металлического стола. Стол этот когда-то был серым, но теперь его поверхность покрылась слоем въевшейся пыли и мелких царапин от ножей, которыми мы вскрытая упаковки. Нож лежал рядом. Оранжевый, пластмассовый, с выдвижным лезвием, затупившимся до состояния ложки. Я смотрела на него и думала о том, что именно таким ножом, наверное, удобно резать картон. И только картон. Больше ни на что он не годился. Склад простирался во все стороны, как бездонный короб из гофрокартона, в который меня засунули полгода назад...

Дождь шёл третий час подряд, и казалось, что он打算 простоять так до самого утра, не сбавляя оборотов, монотонно выбивая свой мерный ритм по крыше старых "Жигулей". Капли стекали по лобовому стеклу мутными извилистыми дорожками, сворачивали на резиновый уплотнитель двери и падали куда-то вниз, на асфальт, в серую осеннюю слякоть, которая к вечеру превратила город в единую грязную лужу. Дворники работали на последнем режиме, но толку от них было немного — они лишь размазывали воду по стеклу, делая мир за окном похожим на акварель, которую кто-то случайно зацепил рукавом и испортил. Отопитель в машине...

Посёлок назывался Старобазарный, хотя базара в нём не было уже лет тридцать — только длинная улица с асфальтом в язвах, пятиэтажки по краям и пустырь посередине, где когда-то стояли лотки, а теперь росла полынь и горели покрышки по выходным. Телевизионная вышка находилась за сорок километров, и сигнал приходил сюда как больное животное — слабо, с хрипом, с помехами, которые превращали лица дикторов в мутные пятна, а голоса — в бубнение из-под воды. Антенны на крышах торчали во все стороны, как рога смертельно раненных зверей, и никто не знал, в какую их повернуть сегодня, потому что завтра ветер менялся и всё начиналось сначала...

Пыль лежала на перилах ровным слоем, будто кто-то аккуратно просеял через сито. Я провёл пальцем по деревяшке — след остался чистый, тёмный, а вокруг побелело от строительной грязи, которая летела с третьего этажа, где ребята штробили стены. Запах стоял специфический: сухой цемент, нагретый пластик гофры, что-то металлическое, сладковатое от искр болгарки. К этому привыкаешь за месяцы. Потом уже не замечаешь. Но сегодня я заметил, потому что вышел на лестничную клетку подышать — в квартире на четвёртом этаже, где мы разместили временный офис, стало душно...

Июльский полдень распластался над городом, как горячая смола. Дорога плавилась. Я это видел — асфальт на перекрёстках становился блестким, чёрным, и колёса моей старой «Волги» проваливались в него, как в густое варенье. Кондиционера в машине не было никогда. Окна я опустил на три сантиметра, ровно настолько, чтобы внутрь затекала струя тёплого воздуха, который хоть как-то напоминал движение. Без этой струи я бы задохнулся. Вентилятор на панели дул с таким звуком, будто внутри торчал умирающий воробей, и воздух от него пах пылью, сухой травой и чем-то сгоревшим...

Маша сидит напротив меня, обхватив кружку обеими руками, и от её чая идёт пар, такой густой, что я на секунду задумываюсь — не подкармливает ли она чем-то свой кипятильник. На кухне у Маши всегда пахнет варёным, как в советской столовой, только без едкого привкуса хлорки. Здесь стоят три баночки с крупами на одной полке, кастрюли по возрастанию — от малой к большой — и магнитик на холодильнике, который она привезла из Сочи, ещё с первым. Я смотрю на этот магнитик, на ракушку с надписью «Вспомни меня»,...

Студенческие годы вспоминаются странно. Не лекциями, не экзаменами, не даже первыми мужскими пьянями, а вот такими вот совершенно нелепыми, абсурдными до боли деталями, которые тогда казались адом, а теперь вызывают тёплую, немного нездоровую усмешку. Франкфурт. Германия. Осень, если я не ошибаюсь, двухтысячного седьмого. Серое небо, которое висело над городом так, словно кто-то забыл раздвинуть тяжёлые занавеси, и дождь, который не лил, а моросил — противная, мелкая, въедливая водяная пыль, пропитывающая насквозь куртку, ботинки, настроение...

Дождь шел третий день без перерыва. Мелкий, терпкий, московский — не такой, как дома, где ливни обрушивались стеной и смывали всё на своём пути за десять минут. Здесь он сеял медленно, methodично, промачивая куртку насквозь, забираясь под воротник холодными пальцами. Я стоял на остановке и смотрел на мутные стеклянные спины маршруток, которые одна за другой проезжали мимо, полные до отказа. Люди внутри теснились, касались друг друга плечами, локтями, зонтами — и мне почему-то вспомнился тот рынок в родном городе, где я пытался построить свой первый бизнес...

Стол -зала был сделан из темного ореха, отполирован до такой степени, что в его поверхности отражались лица всех присутствующих — искаженные, бледные, словно под водой. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, на частоте, которая со временем начинала резать слух, проникать под черепную коробку и стучать там что есть мочи. Воздух в помещении был пересушен, пах кондиционером и чем-то химическим, возможно, полиролью для мебели, которой убирающие протирали стол каждую ночь, пока остальные спали или не спали, кто как мог в этом здании без окон...

Автобус трясло на каждом стыке асфальтовых плит, и этот монотонный, гипнотический стук временно усыпил бдительность. Окно было приоткрыто, и в салон врывался ноябрьский воздух, пахнущий мокрым железом, остывающим асфальтом и чем-то ещё, чему не подберёшь слова — просто запахом города, который замерзает после долгой оттепели. Пассажиры сидели полусонные, уставшие, втянутые в себя. Женщина напротив вязала что-то из серой шерсти, спицы переходили друг через друга с тихим металлическим щелчком. Мужчина...

Утро началось с воды. Оно всегда начинается с воды, но сегодня я заметил это. Может, потому что струя из душа текла не струей, а жалкими нитями, разбегающимися в разные стороны, словно испуганные насекомые. Капли били в кафельную стену, в стекло кабинки, в мое плечо, но почти не попадали на голову. Я стоял под этим водяным чиханьем и думал о ржавчине. Грязная и ржавая вода — бич многих квартир, и моя не стала исключением. Не скажу, что ситуация катастрофическая, соседи по стояку живут хуже, у них из кранов течет нечто цвета крепкого чая...

Офис гудел негромко, словно улей, в который на закате залетела муха-дрозофила и теперь раздражённо жужжит, не находя выхода. Флуоресцентные лампы под потолком испускали тот самый мертвенный свет, от которого любые лица кажутся серыми и уставшими, как будто все одновременно вышли из гроба и сели за компьютеры. На столах стояли пластиковые стаканчики с дешёвым вином —坚тральное, кисловатое, с привкусом чего-то химического. Кто-то принёс пиццу в картонной коробке, от которой уже остыл воск от плавленого сыра...