Давид Новиков

Пыль лежала на перилах ровным слоем, будто кто-то аккуратно просеял через сито. Я провёл пальцем по деревяшке — след остался чистый, тёмный, а вокруг побелело от строительной грязи, которая летела с третьего этажа, где ребята штробили стены. Запах стоял специфический: сухой цемент, нагретый пластик гофры, что-то металлическое, сладковатое от искр болгарки. К этому привыкаешь за месяцы. Потом уже не замечаешь. Но сегодня я заметил, потому что вышел на лестничную клетку подышать — в квартире на четвёртом этаже, где мы разместили временный офис, стало душно...

Июльский полдень распластался над городом, как горячая смола. Дорога плавилась. Я это видел — асфальт на перекрёстках становился блестким, чёрным, и колёса моей старой «Волги» проваливались в него, как в густое варенье. Кондиционера в машине не было никогда. Окна я опустил на три сантиметра, ровно настолько, чтобы внутрь затекала струя тёплого воздуха, который хоть как-то напоминал движение. Без этой струи я бы задохнулся. Вентилятор на панели дул с таким звуком, будто внутри торчал умирающий воробей, и воздух от него пах пылью, сухой травой и чем-то сгоревшим...

Маша сидит напротив меня, обхватив кружку обеими руками, и от её чая идёт пар, такой густой, что я на секунду задумываюсь — не подкармливает ли она чем-то свой кипятильник. На кухне у Маши всегда пахнет варёным, как в советской столовой, только без едкого привкуса хлорки. Здесь стоят три баночки с крупами на одной полке, кастрюли по возрастанию — от малой к большой — и магнитик на холодильнике, который она привезла из Сочи, ещё с первым. Я смотрю на этот магнитик, на ракушку с надписью «Вспомни меня»,...

Мне было тогда не то восемь, не то девять — точный возраст затерялся где-то между вторым и третьим классом, в той вязкой полосе времени, когда каждый школьный день тянулся бесконечно, а каникулы пролетали как один короткий вздох. Мы жили в хрущевке на третьем этаже, в квартире номер семьдесят четыре, где потолки были такими низкими, что отец — человек невысокий, впрочем — всё равно чуть не доставал до них ладонью, когда тянулся за кастрюлей на верхней полке шкафа. Наша с братом комната выходила окнами...

Студенческие годы вспоминаются странно. Не лекциями, не экзаменами, не даже первыми мужскими пьянями, а вот такими вот совершенно нелепыми, абсурдными до боли деталями, которые тогда казались адом, а теперь вызывают тёплую, немного нездоровую усмешку. Франкфурт. Германия. Осень, если я не ошибаюсь, двухтысячного седьмого. Серое небо, которое висело над городом так, словно кто-то забыл раздвинуть тяжёлые занавеси, и дождь, который не лил, а моросил — противная, мелкая, въедливая водяная пыль, пропитывающая насквозь куртку, ботинки, настроение...

Дождь шел третий день без перерыва. Мелкий, терпкий, московский — не такой, как дома, где ливни обрушивались стеной и смывали всё на своём пути за десять минут. Здесь он сеял медленно, methodично, промачивая куртку насквозь, забираясь под воротник холодными пальцами. Я стоял на остановке и смотрел на мутные стеклянные спины маршруток, которые одна за другой проезжали мимо, полные до отказа. Люди внутри теснились, касались друг друга плечами, локтями, зонтами — и мне почему-то вспомнился тот рынок в родном городе, где я пытался построить свой первый бизнес...

Стол -зала был сделан из темного ореха, отполирован до такой степени, что в его поверхности отражались лица всех присутствующих — искаженные, бледные, словно под водой. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, на частоте, которая со временем начинала резать слух, проникать под черепную коробку и стучать там что есть мочи. Воздух в помещении был пересушен, пах кондиционером и чем-то химическим, возможно, полиролью для мебели, которой убирающие протирали стол каждую ночь, пока остальные спали или не спали, кто как мог в этом здании без окон...

Автобус трясло на каждом стыке асфальтовых плит, и этот монотонный, гипнотический стук временно усыпил бдительность. Окно было приоткрыто, и в салон врывался ноябрьский воздух, пахнущий мокрым железом, остывающим асфальтом и чем-то ещё, чему не подберёшь слова — просто запахом города, который замерзает после долгой оттепели. Пассажиры сидели полусонные, уставшие, втянутые в себя. Женщина напротив вязала что-то из серой шерсти, спицы переходили друг через друга с тихим металлическим щелчком. Мужчина...

Утро началось с воды. Оно всегда начинается с воды, но сегодня я заметил это. Может, потому что струя из душа текла не струей, а жалкими нитями, разбегающимися в разные стороны, словно испуганные насекомые. Капли били в кафельную стену, в стекло кабинки, в мое плечо, но почти не попадали на голову. Я стоял под этим водяным чиханьем и думал о ржавчине. Грязная и ржавая вода — бич многих квартир, и моя не стала исключением. Не скажу, что ситуация катастрофическая, соседи по стояку живут хуже, у них из кранов течет нечто цвета крепкого чая...

Офис гудел негромко, словно улей, в который на закате залетела муха-дрозофила и теперь раздражённо жужжит, не находя выхода. Флуоресцентные лампы под потолком испускали тот самый мертвенный свет, от которого любые лица кажутся серыми и уставшими, как будто все одновременно вышли из гроба и сели за компьютеры. На столах стояли пластиковые стаканчики с дешёвым вином —坚тральное, кисловатое, с привкусом чего-то химического. Кто-то принёс пиццу в картонной коробке, от которой уже остыл воск от плавленого сыра...

Отец сидел напротив меня за кухонным столом и медленно крутил в пальцах пустую чашку. За окном ноябрьский вечер разворачивал свои владения — сырая темнота прорезалась редкими фонарями, и в их жёлтом мутном свете кружился мелкий снег, почти не видимый, но ощутимый, если высунуть руку в форточку. На кухне пахло остывшим чаем и чем-то ещё, едва уловимым, сладковатым и старым, будто откупорили банку с вареньем, которое простояло в шкафу лет десять. Тиканье напольных часов в коридоре заполняло паузы между...

Девятнадцатый год оттонул в памяти гулом эшелонов и запахом нагретой взрывчатки, а сорок восьмой стоял вокруг недвижный, как выжженная степь в августе. Киргизия в тех местах не знала ни благоухающих яблоневых садов Аравана, ни бархатных склонов Чимгана — только пыль, кирпичная крошка под башмаками и ветер, который с ноября по март нёс из гор такой холод, что казалось, замерзает не тело, а сама мысль внутри черепа. Посёлок лепился к железной дороге: станция, водонапорная башня, полтора десятка глинобитных домов с плоскими крышами, барак для рабочих кирпичного завода и вот теперь — клуб...