Давид Новиков

Зима в том году выдалась какой-то ненастоящей. Не злой, не по-настоящему морозной, а скорее уныло-серой, с постоянной мелкой снежной крупой, которая не ложилась ровным покрывалом, а сбивалась в жесткие смерзшиеся комки у обочин. Серега потом говорил, что такая погода бывает только тогда, когда атмосферное давление скачет как сумасшедшее, и от этого у людей начинаются странности в поведении. Он любил выдавать подобные умозаключения, хотя работал простым мастером на участке, где из специальностей требовались разве что крепкие руки и умение не паниковать при виде порванного кабеля...

Кабинет пах нагаром и сгоревшим керосином. Примус лежал на газете, разобранный до последнего винтика, и я крутила в пальцах жиклёр, стараясь прочистить его от засорившейся сажи. За окном моросил тот самый ноябрьский дождь, который не мочит, а именно моросит — противный, мелкий, липкий, забирающийся под воротник куртки, если вдруг придётся выйти на лестничную клетку. Серый свет сочился сквозь стекло, ложился тусклыми полосами на линолеум, на стопку историй болезни на краю стола, на мой халат — белый, но уже с желтоватым оттенком от частых стирок в больничном прачечном автомате...

Магазин открывался в восемь, но Нина приходила к семи сорока пяти. Всегда. Зимой и летом, в дождь и в трескучий мороз. По привычке, выработанной за восемь лет, ещё до того как повернуть ключ в замке, она успевала заметить, какими красками светлеет небо над крышей здания напротив. Сегодня оно было молочно-белым, с прожилками грязно-жёлтого — предвестник жары. Нина любила такие утра. В них чувствовалось что-то обещающее, хотя обещать, по правде говоря, было нечего. Те же полки, те же товарные ряды,...

Холод пробирался до костей даже внутри здания. Тонкие стенки картонных коробок не греют, а термосочный чай давно остыл в согнутой из синей изоленты кружке, стоящей на краю металлического стола. Стол этот когда-то был серым, но теперь его поверхность покрылась слоем въевшейся пыли и мелких царапин от ножей, которыми мы вскрытая упаковки. Нож лежал рядом. Оранжевый, пластмассовый, с выдвижным лезвием, затупившимся до состояния ложки. Я смотрела на него и думала о том, что именно таким ножом, наверное, удобно резать картон. И только картон. Больше ни на что он не годился. Склад простирался во все стороны, как бездонный короб из гофрокартона, в который меня засунули полгода назад...

Дождь шёл третий час подряд, и казалось, что он打算 простоять так до самого утра, не сбавляя оборотов, монотонно выбивая свой мерный ритм по крыше старых "Жигулей". Капли стекали по лобовому стеклу мутными извилистыми дорожками, сворачивали на резиновый уплотнитель двери и падали куда-то вниз, на асфальт, в серую осеннюю слякоть, которая к вечеру превратила город в единую грязную лужу. Дворники работали на последнем режиме, но толку от них было немного — они лишь размазывали воду по стеклу, делая мир за окном похожим на акварель, которую кто-то случайно зацепил рукавом и испортил. Отопитель в машине...

Посёлок назывался Старобазарный, хотя базара в нём не было уже лет тридцать — только длинная улица с асфальтом в язвах, пятиэтажки по краям и пустырь посередине, где когда-то стояли лотки, а теперь росла полынь и горели покрышки по выходным. Телевизионная вышка находилась за сорок километров, и сигнал приходил сюда как больное животное — слабо, с хрипом, с помехами, которые превращали лица дикторов в мутные пятна, а голоса — в бубнение из-под воды. Антенны на крышах торчали во все стороны, как рога смертельно раненных зверей, и никто не знал, в какую их повернуть сегодня, потому что завтра ветер менялся и всё начиналось сначала...

Июльский полдень распластался над городом, как горячая смола. Дорога плавилась. Я это видел — асфальт на перекрёстках становился блестким, чёрным, и колёса моей старой «Волги» проваливались в него, как в густое варенье. Кондиционера в машине не было никогда. Окна я опустил на три сантиметра, ровно настолько, чтобы внутрь затекала струя тёплого воздуха, который хоть как-то напоминал движение. Без этой струи я бы задохнулся. Вентилятор на панели дул с таким звуком, будто внутри торчал умирающий воробей, и воздух от него пах пылью, сухой травой и чем-то сгоревшим...

Маша сидит напротив меня, обхватив кружку обеими руками, и от её чая идёт пар, такой густой, что я на секунду задумываюсь — не подкармливает ли она чем-то свой кипятильник. На кухне у Маши всегда пахнет варёным, как в советской столовой, только без едкого привкуса хлорки. Здесь стоят три баночки с крупами на одной полке, кастрюли по возрастанию — от малой к большой — и магнитик на холодильнике, который она привезла из Сочи, ещё с первым. Я смотрю на этот магнитик, на ракушку с надписью «Вспомни меня»,...

Студенческие годы вспоминаются странно. Не лекциями, не экзаменами, не даже первыми мужскими пьянями, а вот такими вот совершенно нелепыми, абсурдными до боли деталями, которые тогда казались адом, а теперь вызывают тёплую, немного нездоровую усмешку. Франкфурт. Германия. Осень, если я не ошибаюсь, двухтысячного седьмого. Серое небо, которое висело над городом так, словно кто-то забыл раздвинуть тяжёлые занавеси, и дождь, который не лил, а моросил — противная, мелкая, въедливая водяная пыль, пропитывающая насквозь куртку, ботинки, настроение...

Дождь шел третий день без перерыва. Мелкий, терпкий, московский — не такой, как дома, где ливни обрушивались стеной и смывали всё на своём пути за десять минут. Здесь он сеял медленно, methodично, промачивая куртку насквозь, забираясь под воротник холодными пальцами. Я стоял на остановке и смотрел на мутные стеклянные спины маршруток, которые одна за другой проезжали мимо, полные до отказа. Люди внутри теснились, касались друг друга плечами, локтями, зонтами — и мне почему-то вспомнился тот рынок в родном городе, где я пытался построить свой первый бизнес...

Автобус трясло на каждом стыке асфальтовых плит, и этот монотонный, гипнотический стук временно усыпил бдительность. Окно было приоткрыто, и в салон врывался ноябрьский воздух, пахнущий мокрым железом, остывающим асфальтом и чем-то ещё, чему не подберёшь слова — просто запахом города, который замерзает после долгой оттепели. Пассажиры сидели полусонные, уставшие, втянутые в себя. Женщина напротив вязала что-то из серой шерсти, спицы переходили друг через друга с тихим металлическим щелчком. Мужчина...

Утро началось с воды. Оно всегда начинается с воды, но сегодня я заметил это. Может, потому что струя из душа текла не струей, а жалкими нитями, разбегающимися в разные стороны, словно испуганные насекомые. Капли били в кафельную стену, в стекло кабинки, в мое плечо, но почти не попадали на голову. Я стоял под этим водяным чиханьем и думал о ржавчине. Грязная и ржавая вода — бич многих квартир, и моя не стала исключением. Не скажу, что ситуация катастрофическая, соседи по стояку живут хуже, у них из кранов течет нечто цвета крепкого чая...