Давид Новиков

Дверь в цех была приоткрыта на пару сантиметров. Это первое, что я заметила, паркуясь у ворот в семь утра. Игорь никогда не оставлял замок на язычке. Он мог часами читать лекции мне или стажеру о том, что безопасность имущества — это фундамент любого уважающего себя бизнеса. Я зашла внутрь. Воздух был холодным, пахло свежей сосновой стружкой и застоявшимся дешевым кофе. Из подсобки доносился глухой, торопливый металлический лязг. — Игорь? — окликнула я. Голос эхом отразился от бетонных стен. Он выскочил из дверного проема, волоча за собой тяжелый черный кейс с фрезером Festool...

Ключи на стол, Игорь Павлович. Ваша эра закончилась. Максим даже не оторвался от экрана планшета, когда произнес это. Щелчок нового электронного замка на массивной дубовой двери прозвучал как приговор. Игорь стоял на холодной брусчатке с картонной коробкой, в которой лежали его личные вещи: потертый термос, зимняя куртка и кожаный футляр с часовыми отвертками. Дверь мастерской антикварных часов, которую он открывал сорок лет, теперь принадлежала ООО Вектор-Недвижимость. Сестра Валентина встретила его у дверей своего скобяного магазина на окраине города...

Дверь в главную кухню скрипнула, и я увидела Валентину Павловну в инвалидном кресле. Впервые за три года она не сделала замечание о моих грязных кроссовках, оставленных в тамбуре. Она просто кивнула на деревянный стул напротив. Садись, Марина. Нам нужно поговорить. Я помнила нашу первую встречу до мельчайших деталей. Тогда я только что сняла небольшой флигель на ее участке, спасаясь от шумных соседей в городе. Решила проявить добрую волю, как учат в статьях о хороших соседских отношениях. Купила...

Ножницы с сухим, режущим слух хрустом вонзились в шёлк-сырец. Рука Алины не дрогнула. Три длинных, безжалостных разреза по подолу превратили платье, над которым они с матерью бились четыре месяца, в бесформенную, безнадёжно испорченную тряпку. Косая бейка, которую Елена выкраивала с ювелирной точностью, теперь бессмысленно топорщилась в разные стороны. Дверь мастерской скрипнула. Елена застыла на пороге. В её руках была фаянсовая чашка с остывшим чаем. Она смотрела на разрезанную ткань, потом на дочь, и её лицо не выражало гнева...