Гера Галикарнакская

Лифт остановился не на лестничной клетке, а на сцене старого театра. Мощенный скрипучими досками полукруг, тяжелые запыленные занавеси, а в глубине – непроглядная темнота, только чуть освещены софитами первые ряды кресел. Маричка робко сделала шаг из лифта, тот предусмотрительно остался открытым. – Ну и куда ты меня притащил? – прошептала Маричка и сделала еще один шаг. Доски под ногой неприятно пружинили, как будто ступаешь не на пол, а на кочку посреди болота. Закулисье пряталось в тени, такой густой, что в ней можно было выпачкать пальцы. Пахло пылью и подпаленным шифоном (однажды Маричка передержала утюг на весеннем платке)...

– Глубокоуважаемый... – Рука Марички зависла возле кнопки вызова. – Глубокоуважаемый, не будете ли вы так любезны довезти меня на седьмой этаж? Маричка оглянулась на почтовые ящики, те безмолвно сжали рты и проницательно смотрели на нее десятками круглых бездонных глаз. Они только что перекусили оранжевыми скидочными листовками и настроены были благодушно. – Как думаете, он меня впустит? Ящики ничего не ответили, только нижний в правом углу глумливо показал длинный газетный язык. Лифт протрещал недовольно, но все же спустился на первый этаж и приоткрыл для Марички только одну створку. Что ж, и на том спасибо, подумала она и протиснулась внутрь...

отбрасывало тень на безжизненные бледные лица, тянулось к Василию, жестко схватило поперек живота – и унесло. Очнулся он уже в селе, далеко от хутора. На него смотрело несколько пар глаз, настороженных, диких. И он слился своим страхом с их недоверием и дальше уже ковал себя только таким железом. Пока не встретил Зинаиду. Вот уж кто умеет выбить почву из-под ног одним взглядом. Он сразу узнал в ней родную душу, почувствовал искру, которая иногда мерцала в окружающих, но никогда не была столь яркой. Зинаида тоже знала, кто он и почему так ошалело рассматривает ее, поэтому не стеснялась, а просто положила ладонь на его плечо и улыбнулась...

Василий Петрович с самого утра нетерпеливо ждал Маричку. Он давно перенес чемодан из прихожей в комнату, несколько раз согревал чайник, подходил к дверям, прислушивался, возвращался в кресло, открывал газету и закрывал ее. Волнение накапливалось и не отступало. Наверное, старость. Жаль, что ему не довелось иметь семью ни в детстве, ни в старости. Родители исчезли, а потом как-то... Он провел годы в полном одиночестве, и все, что накопил, передавать некому. А передать необходимо. И чем раньше, тем лучше. Здоровье уже не то. Конечно, полсотни лет назад он говорил то же самое, но ведь годы прошли, а сколько осталось – неведомо даже ему...

каждую впадинку и царапинку, которую видела на стенах и потолке, мучительно подбирая слова, рассказывала о цвете потолка и потертого коврика, о щербатой кружке и лязгающей двери, о том, что к ней заходят дважды в сутки и что в узкий дверной проем видны бельевые веревки с разноцветными, но блеклыми, словно выгоревшими на солнце, прищепками... Надо же, она раньше этого не замечала! О трубах, ржавых, но кое-где сохранивших синюю густую краску, застывшую неаккуратными каплями, о своих тюремщиках. Сколько их? Двое? Один пониже, ростом с Маричку, и где-то она точно уже встречала его, никак не вспомнить где! Он приносит еду и воду, старается лицо держать в тени...