Саида Дубова

Плыли минут десять, не меньше. Бабы, от которых вкусно и заманчиво пахло потом, молоком и немножко мочой, смеялись и просили Алешу спеть. Голос у него был громкий и не по-детски сильный, и он с удовольствием и растяжкой пел «Из‑за острова на (какой‑то там) стрежень», сам толком не понимая, о чем поет. Дядя Коля «веслил» короткими гребками, не наклоняясь ни вперед, ни назад, с прямой, как доска, спиной. Плыли минут десять, не меньше. Бабы, от которых вкусно и заманчиво пахло потом, молоком и немножко мочой, смеялись и просили Алешу спеть...

Потом сдохли тощие колхозные коровы. Потом зажмурился и сам колхоз. Потом вечные бабы, оставшись одни на крутом берегу, перебрались‑таки кто на кладбище, кто в город к детям, и деревня сама теперь напоминала погост — с заброшенным храмом, с выбитыми дверями и стеклами в кривых рамах, со ржавыми решетками и тщедушной березкой, растущей прямо из купола. Тина теперь да болотина Там, где купаться любил. Тихая моя родина, Я ничего не забыл...[15] В один из таких волшебных дней у них с Ксюшей опять была полная корзинка аккуратно, как в детстве, выложенных белых и подосиновиков...

И погибла она, бесконечно волнуясь за него, думая о нем, пересматривая его страшные и прекрасные военные фотографии и молясь о его здоровье и удаче. Она спасла его этим своим ожиданием, своей любовью, своими молитвами, забыв про себя. А сама сгорела дотла. Когда он был на войне в Ираке в 2003 году, а Ксюша вернулась на время в Москву, чтобы «быть поближе к нему», многие российские журналисты, его друзья и знакомые, часто уезжали назад в Россию, сменяя друг друга. С каждым из них он посылал домой...

крикнул кто‑то менту, усердно окучивающему спину Алексея дубинкой. Удары прекратились. Стук подков о мостовую стал быстро удаляться. Неподалеку кто‑то визжал, кричал и плакал. Избиение продолжалось. Алексей еще несколько секунд крепко прижимал девушку к асфальту. Потом резко вскочил на ноги и помог подняться ей, притянув к себе. К этому моменту она уже понимала, что происходит, и не мешала Алексею увлекать ее за собой вниз по Крещатику, в сторону Европейской площади. Она бежала рядом с ним, крепко сжимая его пальцы своей маленькой холодной ладошкой...

Андрей с позывным «Боксер», красавец двадцати трех лет, был единственным, кто не захотел, чтобы дядя Леша (так все вокруг стали называть Алексея почти с первого дня его пребывания в Аэропорту) сделал его фотопортрет. Все остальные киборги с удовольствием позировали и снимались в перерывах между боями, «благо», героический бэкграунд искать не приходилось. Им даже не нужно было входить в образ. Они только что вышли из одного боя и еще не вошли в следующий. Глаза киборгов рассказывали их историю лучше них самих...