владислав афанасьев

Послушай, Ампаро! — говорит Ибаньес. — Если отнестись к тому, что ты изрекла, как к парадоксу, то звучит недурно… Но ты явно перегнула палку! Что касается меня, то, будь я свободен, я отправился бы первым делом на какую-нибудь выставку, а не в рабочий клуб — именно так, никак не наоборот.    — Ты сам прекрасно понимаешь, что я правду сказала. Готова биться об заклад: обходя клиентов, ты не раз и не два заглядывал в бары с девочками.    — К счастью, мой маршрут, как правило, ограничивается городом, так что мимо этих придорожных заведений мне даже проезжать не доводилось, эти Сцилла и Харибда…    — Она права, Хинес? — спрашивает Мария...

Ты смотри поосторожней, чтобы тебя не услышали эти, с пышными задницами, вряд ли они рассуждают более здраво, чем Рафа, особенно если кто-то вздумает насмехаться над их святынями.    — Да-да, разумеется! Я смеюсь над Рафой только потому, что он оказался рядом, — это самый близкий для меня случай столь откровенной нетерпимости.    Хинес и Ибаньес с небольшими остановками приближаются к трем женщинам, беседующим у дальнего края стола, Марии, Кове и Ампаро.    — То, что ты сказал про Марию… ты выдумал, да? — спрашивает Хинес, снова останавливаясь.    — Ну конечно! Надо же было как-то избавить тебя от нашего общего друга...

Хинес ограничивается тем, что слушает и часто кивает головой, а иногда, в самые напряженные моменты, даже издает какой-то звук носом, при этом на губах его появляется намек на восхищенную улыбку, которую, если не слишком придирчиво разбираться, можно истолковать как «черт возьми!», или «ну ты даешь!», или «никогда бы не поверил!». Но, по сути, он занимает безусловно пассивную позицию, практически не участвуя в беседе. И Рафа охотно пользуется этим обстоятельством, чтобы продолжать рассуждения о том, что волнует его больше всего на свете:    — А у твоей машины есть за что закрепить трос?    Повисает...

Ну вот! — ворчит Уго. — Теперь еще ты будешь! В этом поселке больше никто не живет — и точка!    Уго держится неприязненно, ему явно хочется выплеснуть свое раздражение. Между тем его стакан, еще недавно наполненный до краев, стремительно пустеет — Уго то и дело отхлебывает из него.    — Знаете, а я бы предпочла, чтобы вокруг было побольше народу, — признается Марибель, — меня пугает этот лес — он такой мрачный, такой дикий… Раньше все было по-другому.    — Все было точно так же! — перебивает ее Уго. — Это мы сами изменились, особенно вы, женщины… от любой ерунды душа в пятки уходит.    — Ну я бы сказал, что не в пятки, а совсем в другое место, — ухмыляется Ибаньес...

Это зависит от жировых отложений на талии, — отвечает с улыбкой Уго, — от твоих, разумеется, камера — она ведь безжалостна. А если серьезно… Тут совсем другое: если ты умеешь что-то делать… что-то очень трудное, исключительное, что далеко не каждому по плечу и что никто не сумеет сделать лучше тебя… тогда логично, если твою работу будут высоко ценить и ты получишь определенные привилегии… Актеры — совсем другое дело.    — А может, Кова тоже хотела стать актрисой?    — Кова?.. — недоверчиво переспрашивает Уго. — Нет, она — нет… Послушай, а к чему ты устроил мне этот допрос? Все только спрашиваешь...