Оксана Харламова

Позади растут деревья пониже — манго. Я притрагиваюсь к кожуре их плодов — гладкая, зато тверже, чем у авокадо. Дальше идут ряды банановых деревьев, а за ними сад заканчивается. Меня встречают последние лучи солнца, струящиеся между огромными листьями. Побродив туда-сюда, я останавливаюсь и ложусь на спину, не отрывая глаз от тусклого, тоскливого, бледно-синего неба и купаясь в слабом вечернем свете, который сочится сквозь листья бананов. Лежа на песке, я отдаюсь ощущению усталости, и оно ведет меня к чувству одиночества...

Я тороплюсь закрыть окна, наконец подхожу к большому окну, в которое врывается жестокий вихрь: он сотрясает траву и деревья, дергает ветви во всех направлениях, листья на них страшно дрожат, треплются то вперед, то назад — ветер так яростен, что чуть не срывает их. Растения просто не сопротивляются — и всё. Они лишь покорно принимают тот факт, что они хрупки и ветер может делать с ними что пожелает: может проникать в них между ветвей, может забавляться с листьями, может подхватывать отчаянный собачий лай и кидать его куда угодно...

Она подняла с земли пакеты и пошла прочь, собрав в кулак остатки достоинства, которое было ее единственной защитой. И мир вокруг мало-помалу превратился в рыхлую, копошащуюся гадкую массу. Норма свернула в первую же улицу справа, присела на скамейку и здесь, вдали от любопытных взглядов, наконец дала волю слезам. Все произошло так быстро. Жизнь ее могла в мгновение ока перевернуться, пойти под откос. Она едва не потеряла дочь, которую любила больше всего на свете. Если бы это произошло, уже ничего нельзя было бы изменить...

Уже в передней он учуял восхитительный запах яичницы с ветчиной. У него прямо слюнки потекли. Ну ваще! Дядя снова решил себя побаловать. Эрн вздохнул: интересно, достанется ли ему хоть чуточку или опять придется довольствоваться хлебом и сыром? – Иди скорей за стол, мой мальчик! – позвал его дядя из кухни таким приветливым голосом, что Эрн не сразу поверил своим ушам. – Я тебе пожарил яйцо с кусочком ветчины, так что торопись! Эрн не заставил долго себя упрашивать. Кроме яичницы с ветчиной он увидел большую чашку компота из консервированных персиков с кремом...

После заката воздух становился уже не таким гус­тым и тяжелым, а жара делалась терпимой. Тогда оживлялись солдаты, которые с момента прибытия не покидали не то что пределов лагеря, но даже те­ни у палаток, в которой немедля искали убежища по­сле ежедневных учений. По вечерам по территории рас­катывались смех и разговоры, не смолкавшие до десяти часов, когда рядовые удалялись в свои палатки, а он уходил к себе. Хижину, где он жил, заполняла плотная, непроглядная тьма. Время от времени туда просачивались звуки — они казались отрывистым, неясным ропо­том...

Дверь в отцовскую спальню была приоткрыта. Хейли проскользнула внутрь и ступила босыми ногами на скрипучий паркетный пол. Она давненько сюда не заглядывала и следов присутствия отца почти не заметила, как будто он не ночевал у себя несколько дней. Все здесь казалось холодным, безжизненным. Шторы были задернуты – Хейли раздвинула их, чтобы впустить немного света. На ночном столике лежал экземпляр «Костров амбиций» Тома Вулфа. Отец ее всю жизнь был заядлым книгочеем. А она, несмотря на его попытки...

Маленькие, на один укус, безе с кремом, которые мастерски выпекала Галина. Цветочные композиции, сделанные ее руками, – простые и изящные, расставленные повсюду. Звон ложечек, серебряных, тоже старинных, с какой-то монограммой, выгравированной игривой вязью на плоской, удобно ложащейся в руку ручке. Лицо Галины, ее смеющиеся глаза, волосы, собранные в тяжелый узел на затылке, хитро уложенный, вызывающий ассоциации с дворянской усадьбой и тяжелыми платьями на турнюрах. Галина, словно и правда была...

Она повернулась к входной двери. Аббат шагал туда и обратно по коридору, перебирая пальцами четки. Успокоившись, она вставила факел в подставку, закрепленную на стене комнаты, убрала пистолет в кобуру и достала из внутреннего кармана жакета телефон. Она сфотографировала тело и комнату с разных ракурсов, стараясь взять крупным планом все видимые раны на теле жертвы. Медэксперт не сможет сюда прибыть до окончания бури, а если убийца все еще находится в монастырских стенах, он не замедлит догадаться о присутствии здесь полиции...

Вход представлял собой наиболее широкую часть, а дальше комната сужалась до небольшого вытянутого оконца, перед которым стояло распятье. На одной из стен тесаного камня висела грубо сделанная полка; помимо нее меблировку составляли узкий рабочий стол перед окном, стул, сейчас опрокинутый, массивный дубовый шкаф и скромная кровать, половина простыней которой свисала до пола. Воздух был наполнен отвратительным запахом. Грейс сдержала приступ тошноты. Она осмотрела постельное белье и скорее угадала, чем увидела, вцепившиеся в простыню пальцы, словно хотевшие ее сорвать...

Они прошли через монастырь. Снаружи продолжал бушевать ливень и вздрагивала от раскатов грома земля. Порывы ветра устраивали во дворе вихри, сквозняки дули в арки, чтобы скользнуть на каменные плиты коридора ледяными призраками. Грейс снова вздрогнула. То ли ветер забрался под ее промокшую одежду, то ли в нее начинал закрадываться страх? Полученный от Бакстера ответ не принес успокоения. «Подкрепление в пути. Прибытие ожидается в течение часа на вертолете». В сильную бурю им ни за что не удастся попасть на остров в такой срок...