Сергей Дегтерев

Мурза не стал задумываться, давясь смехом, вылил в глотку и эту чару. В глазах поплыло. Шагнул вперед, а шарахнуло в сторону. Оттолкнулся от князя Михайлы и плюхнулся на песок, повалился бы навзничь, но Захар услужливо поддержал, вкрадчиво принялся уговаривать. — Поедем в Москву, мурза. Сарыхожа хитро подмигнул одним глазом, забормотал свое: — Хочу из золотой чары мед пить. — Поедем в Москву, там и золотую чару получишь. — Не поеду! Михайло Александрович начал полегоньку отталкивать Захара от мурзы. — Что, взял! Зря послу мед спаивал. Ужо на Москву мы вместе с послом пожалуем, тогда все тебе припомню,...

Фомка не слушал, мял хозяйку; шепотом, от которого пьяные ушкуйники зашевелились под столом, уговаривал: — Полюби меня, лада! Привезу гостинца от татар. Чяво хошь проси! Полюби! Отталкивая ушкуйника, баба заливисто хохотала, дразнила: — Пусти, змий–искуситель. Задавил. — Какой я змий, я добрый молодец. — Добер! Василиск черный! Фома еще крепче стиснул бабу: — Пойдем, что ли, в подклеть, лада...

Там, в глубине, в дыму копошилась сплошная темная масса. Задыхающиеся люди рвались наружу, в дверях давили друг друга. Не разберешь, кто еще жив, кто уже задохнулся. Тяжелые клубы дыма душили Малашу, сознание мутилось. Ее сшибли с паперти. Несколько мгновений она лежала ничком. Потом боль в руке заставила очнуться. Пальцы придавила к земле чья–то нога, обутая в растрепанный лапоть, а вернее, совсем не обутая: и пятка, и пальцы торчали наружу. Малаша и сама не понимала, почему так ясно разглядела эти черные, грязные пальцы с заскорузлыми ногтями, а догадаться, что пальцы совсем рядом, перед глазами, не могла, она просто дернула руку, и лапоть исчез...

Вслед за князем в палату вошел дед Матвей, не торопясь поклонился митрополиту, княгине, боярам, сел, куда указали, откинул седые пряди со лба, посмотрел вокруг, улыбнулся глазами Дмитрию. — Спою вам, добрые люди, не сказку, спою быль о погибели Рязанской земли да о богатыре удалом Евпатии Коловрате.[52] Тронул струны. Голос у деда глуховат, мало что от былого соловья осталось, но гусли в руках его певучи:«Вспомним, братья, славу прожитую,Добрым словом о былом помянем.Запоем, смешаем песен златоС жемчугом — тугой[53]горючих слез,Были веки богатырской славы,Ныне лихо проросло бурьяном,Заглушило добрые посевыИ густой чащобой непролазнойНа путях–дорогах залегло...

Осип покосился на близких уже москвичей, откликнулся спокойно: — Что ж, можно и стрелами, — повернулся, торопливо пошел в толпу. В шуме и криках едва был слышен его негромкий голос: — Савка, Ванька, Глеб… ну–тко берите луки, пошли… Потому, что Осип говорил спокойно и тихо среди шума и криков, люди сразу поняли, чего от них требуют, и, похватав оружие, побежали на берег Черемухи. Рыбак, чинивший свою снасть, бросил сеть, заспешил в гору. — Стрел на ветер не бросать, — сказал Осип, натягивая лук. — Ну–ка, робятки, с богом! Свистнули стрелы. Один из москвичей грохнулся с седла. Под другим повалился конь...