Павел Шпонкин

— Бейте! Но ты, дядюшка Тимофей, попомни: не век мне сидеть в заточении! Еще придет Мамай на Русь! Тогда, гляди, о своих словах не пожалей! Тимофей хотел ответить, но Дмитрий сказал первым: — Ты, Иван, не жди нашествия Мамая. Кнутом бить тебя не буду, но завтра на Кучковом поле и тебе и Некомату головы отрубят. В подклети все замерли. Князь повернулся, пошел из подклети мимо Тимофея Вельяминова, стоявшего с низко опущенной головой, мимо беззвучно расступившихся бояр. Он еще не успел открыть...

— Как деньгам не быть, только не про тебя. Тебе мы уже шесть тысящ дали. — Ну, дали вы только пять, а на шесть кабальную запись сделали. — А лихва на что? Да с тебя не то что с лихвой, а и своих денег не получишь. Ишь пришел! Дай еще! — Получите и лихву возьмете. — Ой ли! Иван понял: «Так мы будем препираться, и денег они не дадут. А деньги нужны дозарезу, ибо Дмитрий Иванович задарил и Мамая, и хана, и мурз. Того гляди, он ярлык получит. Деньги нужны, а смирением ростовщиков не разжалобишь». Ступив пыльным сапогом прямо на ковер, княжич сказал: — Все получите сполна. Аль вы не слыхали,...

Александр Аввакумович на мгновение остановился. — Не гоже мне бить тебя, боярин, иди прочь! — Сам, сам иди! — Боярин прыгнул на Сашку, тот вздернул удивленно левую бровь. — Ты это что ж? С ножом! Уже не щадя боярского чина, Александр Аввакумович встретил Жабина сокрушительным ударом. Онцифор опрокинулся. Сашка шагнул через него, но далеко не ушел, кто–то из боярской челяди огрел его по затылку балясиной, выдранной из перил моста. Александр Аввакумович закачался. Второй удар кинул его через полуразрушенные перила моста в Волхов. Вода заставила опомниться. Ухватился за осклизлую сваю, сорвался. Быстрое течение понесло...

Горазд смотрел в насмешливые глаза боярина, молчал. Бренко ответил сам. — Из–под Любутска, с полдня хотят напасть Ольгерд с Михайлой. Думают, оттуда их не ждем, а мы ко встрече готовы. «Готовы!» Горазд дернул Фому за рубаху, пошел вниз. И спешить незачем было, и думать, и тревожиться: «Готовы!» 18.КОГДА ОТЯЖЕЛЕЛ МЕЧ Не мысли — искры сознания вспыхивали, гасли, вспыхивали вновь. «Как Машеньку…...

Откинув створку слюдяного оконца, княжна смотрела вниз на подол града, где еще курились забытые костры ушкуйников. Берег был пуст. Как нежданно нагрянули непрошеные гости, так же и ушли. Тряхнули градом! Новый город гостей попомнит. Дуня зябко передернула плечиками: студено на рассвете, но от окна не отошла. Медленно, тихо плыли думы. Вот напали, начали татарских гостей грабить, потом и своих не пощадили. Пакости сотворили много, — но мысль не задержалась на этом, разбои ушкуйников обычны, и дивиться тут было нечему. Опять и опять вспоминала Дуня о подруге своей Малаше, уволок ее атаман разбойников Александр Аввакумович, имя его далеко гремело по Волге...

— А что там? — Отдай, говорю! Пусть кричит, чтоб князю дары готовили, и это в дар. «Горазд худого не посоветует», — Малаша локтем толкнула высунувшегося вперед монаха и пробилась наконец к ступенькам. Александр Аввакумович только нахмурился, только хотел прикрикнуть, чтоб не лезла она не в свое дело, но не успел: сунув ему в руки сверток, Малаша повторила слово в слово все, что велел сказать Горазд. Александр Аввакумович послушно пошел наверх. «Велела сказать, что ж, и скажу, все равно свои слова на языке завязли». — Граждане новоторжские, готовьте дары великому князю Тверскому Михайле Александровичу, а это ему первый дар! Сдернул плат с Малашиного свертка...

— Чур меня! — торопливо крестясь и пятясь обратно в чащу, воскликнул человек. С первого взгляда узнал его Сергий, хоть и видел давно в доспехах, в плаще алом, а ныне стоял он перед ним в холщовой мужицкой рубахе. — Ты что чураешься, Семен, чего испугался? Далече ли путь держишь? По добру ли? — молвил Сергий, и в голосе его была незабываемая для парня ласка и спокойная сила. Понял Семка, с кем встретился в лесном буреломе, радостно бросился к игумену, бормотал невнятно: — Отче, ты? Прости, не признал, спужался. Гляжу, стоит под сосной человек, сам черен. Не чаял я встретить тебя в чащобе. Заблудился я, а шел по добру, к тебе шел...

— Раза в два. Князь нахмурился, бороду в кулак забрал, думал и думал, забыл об Андрее, тот начал уж покашливать. Наконец Дмитрий Иванович услыхал, оставил свою бороду, выпрямился,проговорил совсем глухо, почти шепотом: — Ты иди, Андрюша. Закрылась за гонцом дверь. Дмитрий снова заходил из угла в угол, думал все то же: «Не хватит русских сил! Не хватит!» — Так и бродил всю ночь, а едва забрезжил рассвет, велел седлать коня. Старая, с детства оставшаяся привычка погнала его в Троицу, но там перед кельей Сергия, когда вдохнул он запах ладана и сухих трав, кольнула мысль: «Зря ехал! Мало что видно из этой лесной глуши»...

По всему полю виднелись люди, искавшие своих близких. Владимир приказал: — Пусть ищут Дмитрия Ивановича, пусть все смотрят… — Надо было договорить: «Пусть смотрят, где брат лежит», — но сил у Владимира не хватило сказать эти слова. Совсем близко от стяга, разбирая тела убитых, Юрка Сапожник да Васюка Сухоборец увидали золоченый шлем, алый плащ. Юрка тронул ладонью грудь, в которой торчала стрела...

— Со времен Чингиса татары в битвах на охват идут, а здесь, на Куликовом поле, вся наука Чингисова ни к чему… — На непролазные дебри оперлись крылья русской рати, — негромко промолвил Боброк. Дмитрий сорвал веточку и, покусывая листок, ждал, что еще скажет воевода, но Боброк замолк, словно ничего он и не говорил, словно только подумал вслух. Отбросив ветку, князь сказал сам: — Значит, будет Мамай насквозь пробиваться, чтобы все же нас охватить. Где? Здесь! Он тоже, небось, как иные князья наши, на мосты глядит, тоже думает: «Отрежу Русь от мостов — мужество русских под корень срублю». — Не срубит! — Этот страстный возглас опять заставил Дмитрия улыбнуться...