Андрей Селетков

Мурза молчал. Затравленным волком озирался по сторонам. Тютчев поднял над лошадью мурзы плеть. — Скачи! Плеть опоясала мурзу. Ордынец взвыл, пригнулся. Испуганная лошадь понесла. 26.ПЕРЕД ДОНОМ За узкой полоской Дона на гребень берегового ската вылетели всадники, круто остановили коней, так круто, что кони вздыбились, заплясали. Кто такие эти всадники, не разберешь...

— А ты? — Я в Сторожевой полк. Бренко отстранил протянутый ему шлем. — Опомнись, Митя! — Я в твердой памяти. Сам посуди: полки расставлены, воеводы напутствованы, что мне под стягом делать? Вспомни, Миша, ты сверстник мой, тебя прошу как друга: стань под стягом. — Или, как древние князья, сам в сечу дружины поведешь? — Полно! Кого я поведу? Князья дружины водили, а здесь народ на бой вышел. Подумай, какие тьмы воинов в рукопашной схватке сойдутся! У нас без малого два легиона,[298]а у Мамая к четырем легионам число подошло. Море людское, больше полулеодра[299]народу. Кто меня в том море увидит, кого мне вести? Просто душа горит...

— Ах, неразумный, неразумный! Великий грех задумал ты совершить, — опять вздох горше прежнего. — Легко сказать, на царского посла напасть. Экая татьба! Экое воровство! Обиды прощать надобно, аль не знаешь? — Несет поп совсем непонятное — тошно слушать. — Как хошь, батюшка, а только прав я в этом деле. Что ты меня грехом стращаешь? Где это видано, чтоб за невесту да не вступиться? Поп возвысил голос, шагнул тяжко, грузно, надвинулся, задышал. — Перечить мне?! Пятиться Семка не стал. — Вестимо, перечу! По–твоему — татьба, а я чаю: то удаль! Я, может, головы на этом деле не снесу, а ты мурзу поганого простить велишь...

— Очумел, старый дурень, посохом размахался, на виду у всех заставил меня перед твоим ларем топтаться! — Не признал я тебя, Иван Васильевич, прости. — Не признал? Глядеть надо, а то, не ровен час, другие признают. — Ох, Иван Васильевич, и я того опасаюсь. С огнем играешь. Сын Василия Васильевича Вельяминова на Москве известен. Попадешь, как заяц в тенета. — Знаю! Не скули! Нынче в тенета не заяц, красный зверь попал. Аль ты ничего не слышал? Купец только руками развел. — Нынче ночью князь Михайло повелением великого князя захвачен и на Гавшине дворе заключен...

Хорошо иногда оглянуться на пройденный путь. Хорошо понять, что путь этот и вправду стремителен и прям, как полет стрелы. Глубоко задумался Мелик, так глубоко, что, услышав оклик Захара Тютчева, даже вздрогнул. — Семен, туда ли мы едем? Говорили, Новгород многолюден, а погляди: на улицах ни души. — Как так едем неправильно, когда вон впереди уже и башни Детинца видны, вот и поворот знакомый, вот и ворота и ров. Отсюда Прискуплей–улицей прямой путь к святой Софии. А людей в самом деле нет… Семен выехал вперед, в воротах задержался...

— Вылезай, старый ишак! Некомат покосился на петлю из сыромятной кожи, что была в руках у татарина, и, не торопясь, полез за пазуху. Татарин, видя, что старик медлит, замахнулся было на него ремнем, но тут Некомата будто ветром выдуло из–под телеги. Вскочив на ноги, он закричал: — Остерегись, шайтан![225]Это ты видал? Татарин замер. — Пайцзе? — Она самая! Басма царя Абдуллы! — Некомат высоко поднял серебряную дощечку с вырезанной на ней головой тигра. Как волна прошла по толпе татар. Все сразу стихли и торопливо принялись развязывать людей Некомата...

— Буди, отец, епископа Матвея. Скажи ему: раб мурзы… нет, имени мурзы не назову, боюсь. Скажи владыке просто: раб божий, имя же его неведомо, хочет поведать великую тайну. Видя, что монах открыл рот, чтоб возразить, раб не по–рабьи властно сказал: — Буди владыку. Не терпит время! Много силы вложил человек в эти слова, поверил ему монах, послушно пошел в ворота… Торопливо окинув взглядом введенного к нему раба, Матвей промолвил: — Слушаю тебя, чадо. — Беда, владыко! Ноне после обедни замешкался я у церкви. Вишь, лапти у меня совсем развалились, вот и сидел я, подвязывал их. Тут поп Иван на паперть вышел...

— А чтоб вернее Русь разгромить, Мамай в поход Ягайлу позвал… — Ягайлу?! Или порыв ветра забил рот Владимира снегом, или тревога сдавила горло, только захлебнулся он, замолчал, а Ольгердович докончил: — И обещал Ягайло на зов Мамая прийти! Весной новое звено легло в общую цепь. Смущенно переступая ногами в растоптанных лаптях, мужик украдкой косился на пол. «Конешно, ростепель, а все же невежество, наследил в хоромах у князя, натекло с лаптей»...

Семка отпустил Фому, взглянул на стену: — Иное дело, коли так. Ковер надобно содрать! — Разбогатеем мы, Семка! — Разбогатеем! Боярин ковер оттягает, а нам по медной денге[89]татарской, да, гляди, еще по обрезанной[90]достанется. — Полно врать! Так уж и по денге. — Ну, ковшик медку в придачу. 12.БЫЛИ ВЕЛИКИЕ ХАНЫ Белым полуденным зноем заволокло Сарай–Берке. Городской водоем лежит бронзовым зеркалом, только около шлюза дрожат желтые струйки воды, пробивающиеся из верхних прудов...

— Правда? — старуха посмотрела на Фому, покачала головой. — Чудно что–то! Наши, однако, прельщаются, ибо под боярином нажились, сыты. — А ты, бабуня, как? — Я–то? Меня ни кашинцы, ни москвичи не возьмут. Пошто им старуха? Хворая я. Мне здесь помирать. Как людей угонят, так с голодухи и подохну, аки собака. — А нынче чем живешь? — Сказительница я. Былинами сказываю про богатырей русских. — Эх, бабушка, рано помирать собралась. На Москве ныне были про богатырей русских ой как слушают. — Стегнув коня, Фомка уже через плечо крикнул: — В Москву собирайся! — и поскакал к толпе. Там шумели. Фома попал в самый разгар перепалки...