Александр Бондалетов

Фома об этом не вздыхал, а просто повертел кольцо на пальце да и пошел к мастеру Демьяну. — Отпусти. Оберегать его пойду. Демьяна уламывать не пришлось: отпустил, только побожиться заставил, что Фома вернется. Но за Сергием разве угонишься: легок! Как ни спешил Фома, а отстал на полсуток. Когда подходил к Нижнему Новгороду, показалось — в Новгород Великий пришел: из кремлятревожно гудит колокол, народу бежит наверх, в гору видимо–невидимо. Над толпой церковные хоругвии, но несут их не благолепно, колыхают рывками из стороны в сторону, кажется, сейчас уронят. «Чему бы такому тут быть? — ломал голову Фома...

Некомат и это подметил, а Семка поднес ему ковш, просил откушать и за скудость простить. Принимая угощенье, гость взглянул — ковш богатый, в серебро оправлен, хорошего мастера работа, да и вся утварь в хоромах у Семена новая, добротная, только навалена кое–как в кучу. Выпил, вытер усы. Тут бы за угощение благодарить да Семкины богатства хвалить, а Некомат вместо «спасибо» назло, чтоб язык Семке развязать, подзадорил: — Бедно живешь, Семен, не по чину бедно. Семка от слов Некомата нахмурился, глаза потемнели, однако ничего — сдержался. Некомат и это на ус намотал: поумнел парень, раньше Семка удержу...

— Поп Иван, а поп Иван… В глубине под окном шорох. Вглядевшись, Пимен увидел слабо белевшее во мраке лицо. — Пошто пришел, сказывай! — Пришел милостыню творить. Вверженных в темницу посещать надобно. Ты сам, поп, знать о том должен. — Пошто пришел? Не томи. — Тяжко тебе? В ответ поп всхлипнул: — Насыщаяся многоразличными брашнами,[286]помяни мя, сух хлеб ядущего. Егда...

Над Москвой чуть брезжил холодный зимний рассвет. По насту поземка мела сухую снежную пыль. Митяй спускался с крыльца, когда из–за Архангельского собора вынырнул возок, крытый рогожей. Тройка разномастных коней с трудом тащила его. — Кого это черт несет в такую рань? — пробормотал поп. Возок тем временем подъехал к крыльцу. Из возка полез человек, укутанный в тяжелый бараний тулуп. Пока человек откидывал стоявший выше головы воротник и отдирал сосульки с усов, Митяй вглядывался в него и глазам своим не верил. В простом мужичьем тулупе стоял перед ним князь Ерема. Заметив попа, он пошел к нему навстречу...

Фома не усидел, плюнул на засаду, укрываясь за туманом, проскользнул мимо литовского табора и добрался до стана Мелика. Там все было тихо. Мелик поднялся с кошмы заспанный, сладко позевывая, но с первых же слов Фомы сон с него как рукой сняло. Не теряя времени, Семен погнал вестника к Боброку, стоявшему с передовой московской ратью всего в пол–поприще[270]позади Семеновой сотни. Только когда ускакал гонец, Семка сказал Фоме: — Ты о Горазде поминал...