Александр Бондалетов

Фома об этом не вздыхал, а просто повертел кольцо на пальце да и пошел к мастеру Демьяну. — Отпусти. Оберегать его пойду. Демьяна уламывать не пришлось: отпустил, только побожиться заставил, что Фома вернется. Но за Сергием разве угонишься: легок! Как ни спешил Фома, а отстал на полсуток. Когда подходил к Нижнему Новгороду, показалось — в Новгород Великий пришел: из кремлятревожно гудит колокол, народу бежит наверх, в гору видимо–невидимо. Над толпой церковные хоругвии, но несут их не благолепно, колыхают рывками из стороны в сторону, кажется, сейчас уронят. «Чему бы такому тут быть? — ломал голову Фома...

Некомат и это подметил, а Семка поднес ему ковш, просил откушать и за скудость простить. Принимая угощенье, гость взглянул — ковш богатый, в серебро оправлен, хорошего мастера работа, да и вся утварь в хоромах у Семена новая, добротная, только навалена кое–как в кучу. Выпил, вытер усы. Тут бы за угощение благодарить да Семкины богатства хвалить, а Некомат вместо «спасибо» назло, чтоб язык Семке развязать, подзадорил: — Бедно живешь, Семен, не по чину бедно. Семка от слов Некомата нахмурился, глаза потемнели, однако ничего — сдержался. Некомат и это на ус намотал: поумнел парень, раньше Семка удержу...

— Поп Иван, а поп Иван… В глубине под окном шорох. Вглядевшись, Пимен увидел слабо белевшее во мраке лицо. — Пошто пришел, сказывай! — Пришел милостыню творить. Вверженных в темницу посещать надобно. Ты сам, поп, знать о том должен. — Пошто пришел? Не томи. — Тяжко тебе? В ответ поп всхлипнул: — Насыщаяся многоразличными брашнами,[286]помяни мя, сух хлеб ядущего. Егда...

Над Москвой чуть брезжил холодный зимний рассвет. По насту поземка мела сухую снежную пыль. Митяй спускался с крыльца, когда из–за Архангельского собора вынырнул возок, крытый рогожей. Тройка разномастных коней с трудом тащила его. — Кого это черт несет в такую рань? — пробормотал поп. Возок тем временем подъехал к крыльцу. Из возка полез человек, укутанный в тяжелый бараний тулуп. Пока человек откидывал стоявший выше головы воротник и отдирал сосульки с усов, Митяй вглядывался в него и глазам своим не верил. В простом мужичьем тулупе стоял перед ним князь Ерема. Заметив попа, он пошел к нему навстречу...

Фома не усидел, плюнул на засаду, укрываясь за туманом, проскользнул мимо литовского табора и добрался до стана Мелика. Там все было тихо. Мелик поднялся с кошмы заспанный, сладко позевывая, но с первых же слов Фомы сон с него как рукой сняло. Не теряя времени, Семен погнал вестника к Боброку, стоявшему с передовой московской ратью всего в пол–поприще[270]позади Семеновой сотни. Только когда ускакал гонец, Семка сказал Фоме: — Ты о Горазде поминал...

Нельзя было Игнатию рот открывать. Опять во рту солоно. Опять кровь пошла. Проглотив соленый глоток, ответил, едва шевеля губами: — Порублен я. — Порублен? Многие нонче так порублены. Жди мужиков, они подберут, а нам нельзя. Аль ослеп, не видишь: мы слуги боярские, боярский полон везем. — Ордынцев везете, а свой погибай. — Это как тебе на роду написано. Может, и сгниешь, на то судьба. Ну чего на дороге стал! Отойди. В голове у Игната мешалось, так и не знал, померещилось...

Бердибек от изумления даже не понял: — Ханом?! Короткой вспышкой мелькнула в памяти ночь, когда он сам вкусил сладкий яд ханской власти. В ту ночь в степи подкупленные им эмиры[20]задушили его отца: теперь сын его пришел сам! «Почему сам?» И вдруг понял: «Трус! Выродок! Даже убийц нанять побоялся! Шакал пошел на волка? Ну, погоди!» Бердибек вскочил. Лицо его было так свирепо, что у воина, державшего факел, затряслись руки. Враги стояли несколько мгновений неподвижно. Темные лица их казались воину совсем одинаковыми, и одинаковая жилка напряженно вздрагивала у того и у другого на виске. Потом Кульна кинулся на отца; тот встретил его тяжелой бронзовой курильницей...

— И, полно, Ольгерд Гедеминович, ты стар, да зорок. Как поместье узнать! Сожгли меня москвичи, вот и хоромы, и избы, и кузни новые. — А мастера? — Мастеров много старых. Дай бог здравия князю Михайле Александровичу, помог беглых имать. — А Фомка–мастер здесь? У тебя? На цепи? — Какое на цепи. Тогда же с москвичами ушел, а намедни, когда московская рать вдругорядь шла град Микулин жечь, Фомка здесь был. Князь Митрий меня не тронул, видно, спешил, а Фомка, вражий сын, мимоходом успел анбар запалить. Боярыня говорила, говорила, явно заговорить Ольгерда хотела...

Мамай, будто не поняв: — Значит, быть нашему Абдулле–хану новым Чингисом? Что ж, тебе видней, мудрый Хизр. Все так же не сводя глаз с эмира, Хизр возразил: — Нет, нет! Я говорил не про Абдуллу. Мамай в это время поднял голову, прислушиваясь. К юрте подошел Абдулла–хан, за ним тесной кучкой шли его нукеры. — Эмир, — голос хана юношески звенел, — ты принимаешь гостем беглеца из орды Булат–Темира! Ты удостаиваешь его беседой! Я прикажу его… Мамай всем телом повернулся к Абдулле. — Повремени,...

Сорвал кожаный мешочек, висевший на шнуре, раскрыл его. — Коренья? Что за коренья? Что за зелье такое? Иван молчал. — Пытки отведать хочешь? Иван молчал. — Поберегись, боярин Вельяминов! — Поздно мне беречься, — Иван, свирепо ощерясь, захрипел: — Не боюсь твоей пытки, а сказать скажу: все равно попался. Отраву вез я на Русь. Тебя, князь, отравить, и братца твоего Дмитрия, чтоб ему и на том и на этом свете… и Боброка, и дядюшку Тимофея, чтоб...