Станислав Резвов

Сергий не дал ему докончить: — Гляди, как все складывается. Ты меня провидцем назвал. Самое время теперь победу над поганым Мамаем предсказать. Взгляд Сергия посуровел. — Не хочу того. Знал я, что покой ты потерял, что ночи не спишь. Брат твой Владимир был, сказывал. Гляжу, а веки у тебя натруженные, красные, велика ли хитрость догадаться, что и нынче ты глаз не сомкнул? А ты сразу «провидец». — В голосе Сергия прозвучал упрек. — Говори, сомнения одолели? — Одолели. — То благо. Только труса сомнение повернет вспять, а храбрый лишь зорче будет. Хотел ободрить Дмитрия Ивановича Сергий, но слова его упали, как зерна на камень...

— Не плачь, княже, — впервые так назвал княжича, — не плачь, все там будем… За окном шумел дождь. 10.ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ Ночь заволокла землю темной и теплой мглой. Сверху лениво падали редкие капли дождя. Тускло горел костер, давно уже в него не подбрасывали свежего хворосту. Бориско лежал, укрытый конской попоной, и сквозь прищур глаз настороженно наблюдал, как все чаще клевал носом караульный, сидевший по ту сторону костра. «Завтра будем в Твери!» — От одной этой мысли Бориско холодел. Встреча с Тверским князем не сулила ничего доброго, и парень с упорством, но почти без надежды опять иопять начинал шевелить связанными за спиной кистями рук...

17.БЕРЕСТЯНОЙ СВИТОК Черный ферзь с каждым ходом упорно продвигался вперед. Князь Дмитрий Костянтинович загородился пешкой и взглянул на брата. Князь Борис протянул руку, взял все того же ферзя. Дмитрий Костянтинович глядел на тонкую, точеную фигуру, которую крутили пальцы Бориса Костянтиновича. С обеих сторон ферзя два коня, сзади — неприступный клин пешек. Что тут будешь делать? Дмитрий Костянтинович подпер голову кулаком и уставился на доску. Борис посматривал на него, торжествуя. Пола шатра откинулась. Вошел сын Дмитрия Костянтиновича, княжич Василий Кирдяпа, стал за спиной отца, сказал негромко: — Булак–Темир перешел реку Пьяну...

Береста шла на прокладку лишь нижних венцов, и, когда эта работа кончилась, Семка, стараясь не попадаться на глаза Петру, пристроился работать на выкалыванье досок. Работа эта требовала и сноровки и силы. Парень присматривался, как мастера по слоям выбирали бревно — чтобы кривощела не было, как намечали место, куда клип вбивать, прорубали желобок, потом, когда первая узкая щель шла по стволу, наставала очередь Семки. Обухом топора он бил наотмашь по клину, и щель, после каждого удара расширяясь, уходила все дальше, в нее загонялиновые клинья, пока бревно не раскалывалось до конца. Едва отдышавшись, Семка начинал обкалывать доску с другой стороны...

— На каждый наш меч три вражьих! Три! — Тогда пошли к Мамаю посла, проси мира, время еще есть. Дмитрий вскочил. — Не хочу! Не могу! — Ты о Руси подумай. — И Русь больше не может! — Вот ты и сам рассудил. Любого смерда спроси, и он то же скажет: «Не хочу! Не могу!» — Сергий, помолчав, добавил: — И я так же думаю. А мечи что считать, меч в руке страшен. Ты смердов поднял, вот и подойди к любому, разогни руку, взгляни. В кровавых мозолях руки у русских людей, непосильное тягло тянут мужики. Да что о том толковать, дани для Орды не кто иной — ты с людей берешь, знаешь...