Александр Загоняйлов

Так до самого рассвета тряслась от злобы и бессилия Паучиха. За ночь поместье сгорело до тла, лишь кое–где на пепелище мерцали потухающие угольки. С рассветом ожилстан Ольгерда. Мимо Паучихи погнали ее мастеров. Кто–то из них крикнул: — Прощай, боярыня Паучиха! Попила нашей кровушки! Баста! Ныне Ольгерд ее пить будет… Паучиха не подняла головы. Патлы седых волос, свисая из–под сбившегося плата, закрывали ее глаза, и кто бы подумал, что и сейчас в путающихся мыслях Паучихи, будто холодная струйка, пробивалась, текла одна думка: «С кем беды не бывает? Проживу! Мастеров угоняют, на мужиков князь не польстился...

— Боярыня Василиса мастеров переловила, сие благо. Ты мастеров перевяжи да завтра же, не мешкая, гони их в Литву. — Государь! Государь! — Василиса с воплем упала на колени. — А хоромы и кузни сжечь! — Государь, помилуй, за што? Будто только сейчас Ольгерд заметил, что Паучиха ползает перед ним в пыли. — Ты еще спрашиваешь! Знаешь ли ты, боярыня, какие воины у меня погибли лишь потому, что в руках у них были мечи Фомкиной работы? — Виновата, государь, помилуй!...

— Врешь! Врешь! — плакал поп. — Не бывало такого на Москве. В Русской правде о казни смертной не записано. Бренко не ответил. Отвернулся, крикнул: — Поехали! Опять заскрипели колеса. Поп затих. Лежал он на животе, лицом в сено, изредка всхлипывал. Игнатия поп совсем затеснил, но тот молчал, терпел, думал и внезапно, сам не зная почему, нашел в себе силы раскрыть рот, сказать: — Поп, повинись… лучше будет… Не много слов, но и их хватило Игнатию, чтобы разбередить рану...

— Что это? — Один из мечей моих. Странно было видеть на опаленном, измазанном сажей, измученном лице Фомы задорную улыбку, но именно так, по–своему, с веселой хитрецой улыбнулся Фома: — Боярыне я в самом деле ковать булат обещал, ну и ковал, а вот правильной закалки — на коне против ветра — этого я Паучихе не показал. Я их просто–напросто перекаливал, и меч получался твердый, но хрупкий. Плат в воздухе им рассечешь, ну, а по железу… да что говорить, смотри сам. Этим мечом здешний тиун меня зарубить хотел, а я кочережкой оборонился. Дмитрий протянул Свиблу обломок меча: — Полюбуйся, боярин. Да распорядись, чтоб расковали воина Фому, одели и накормили...

— Иль не слыхивал? Лешим в бабки на зверей играть первая забава. Наш, видно, промотался: всю дичь проиграл. — Разве што леший, а то стыдно: в кои веки князь Митрий выбрался на охоту, и накося — остался без добычи. Из всей охотничьей ватаги, кажется, один Дмитрий Иванович не унывал. «Плохо поохотились, зато надышались черемуховым духом». Поперек седла у Дмитрия Ивановича лежал целый веник из цветущей черемухи. Дмитрий то и дело поглядывал, не помялись ли цветы. Хотелось привезти их княгине свежими. «Вот говорят: «Черемуха цветет — холод и ненастье будут…», а нынче теплынь, солнце». Но не долго так думал Дмитрий Иванович...