Павел Иваницкий

Микула посмотрел вниз на скат холма, где на расчищенной от леса поляне зеленел Семкин посев. — В весну одну, один–одинешенек, успел и лес вырубить да сжечь, и жито посеять. Благо труд богатырский не пропал даром — добрая ярь колосится. Видать, и наши мужики зерна ему не пожалели, от чистого сердца дали… не сглазить бы, чур нас! — дед плюнул трижды. — Учись, Иване, как землю и труд любить надо. Глянь, еще ярь не созрела, а у него и под озимь экая поляна готова! — Покачал головой. — Костры–те какие запалил! Чисто медведь, целые деревья в огонь валит. Такие поворочаешь! — И закончил, строго взглянув на парня: — Учись, Иване, а Семена не замай, пущай спит — умаялся сердешный...

— Прости, дедушка Лука, молод я, и вылезать с речами впереди старших мне вроде бы и не пристало, да молчать невмоготу. С сыном твоим плечо к плечу стояли мы на псковских стенах, когда вражья стрела угодила ему в грудь. — В сердце? — упавшим голосом спросил старик. Парень вздохнул: — То–то что нет. Двое суток он мучился, пока богу душу отдал. Парня дернули сзади за кушак. — Почто говоришь такое? — Говорю, как надо, — откликнулся он. — О том, что сын твой помер не сразу, а вдосталь смертной муки хлебнул, не кручинься. Зато довелось ему своими очами видеть, как мы последний приступ отбили и телами рыцарей псковский ров завалили...

«Уставился! — Вздохнув, Семка мельком взглянул на фонарик, зажженный перед образом. — Хошь и слаб свет, а виден я весь, как на ладони… Не приглянусь — не откроет…» Пришлось напустить на себя смирение. Сняв шапку, Семен просил: — Издалече я, из Москвы гонцом послан. Допусти, отец, до князя: весть бо важная. — Весть, весть… кто тя знает, может, ты лиходей… — Старик помолчал: — Обожди, схожу за караулом. Семка ухмыльнулся: «Эге! Московских вестей в Суздале, как видно, ждут!» Парень осмелел, и, когда, немного времени спустя, стоял он перед высоким красным крыльцом на княжом дворе, робости как не бывало, будто и не впервой ему ко князю гонцом скакать...

— Лежи! — цыкнул Микула. — Ты эдак нас утопишь, челн верткий, долбленка. — Куда мы плывем? — Обратно, на тот берег. Под носом у ордынцев проскочим, а там и Волжские ворота недалече. — Не пустят нас. Князь Михайло и в Медные и в Оринины ломился, не открыли ему врат. — Молчи! Аль те невдомек, потому нас и пустят, что князя не пустили. Софоний ухватился за борт, преодолевая боль, сел на дне. Глядел на близкие факелы ордынцев. Дед беззвучно греб. Время от времени и он поглядывал назад, но не на татарские огни, а на слабо мерцающую точку второго маячного костра. «Ванька там! Молодец, внучек, костра не потушил», — думал дед и чуть кивал головой в лад взмахам весла, а может, в лад своим думам...

— Почто Ваську–то Михайлова киличеем посылали? Только время провел! — Ты бы небось поболе добился? — Вестимо, поболе! Ваське что: сгибает — не парит, сломает — не тужит. — Легко другого корить. Сам небось тоже наломал бы… — Это я–то? — Ты! Помнишь, как… — Полно, бояре, лаяться. Думать надобно, чего ныне делать. — Думать нечего, ехать надо! — Что за...