Павел Иваницкий

Микула посмотрел вниз на скат холма, где на расчищенной от леса поляне зеленел Семкин посев. — В весну одну, один–одинешенек, успел и лес вырубить да сжечь, и жито посеять. Благо труд богатырский не пропал даром — добрая ярь колосится. Видать, и наши мужики зерна ему не пожалели, от чистого сердца дали… не сглазить бы, чур нас! — дед плюнул трижды. — Учись, Иване, как землю и труд любить надо. Глянь, еще ярь не созрела, а у него и под озимь экая поляна готова! — Покачал головой. — Костры–те какие запалил! Чисто медведь, целые деревья в огонь валит. Такие поворочаешь! — И закончил, строго взглянув на парня: — Учись, Иване, а Семена не замай, пущай спит — умаялся сердешный...

— Прости, дедушка Лука, молод я, и вылезать с речами впереди старших мне вроде бы и не пристало, да молчать невмоготу. С сыном твоим плечо к плечу стояли мы на псковских стенах, когда вражья стрела угодила ему в грудь. — В сердце? — упавшим голосом спросил старик. Парень вздохнул: — То–то что нет. Двое суток он мучился, пока богу душу отдал. Парня дернули сзади за кушак. — Почто говоришь такое? — Говорю, как надо, — откликнулся он. — О том, что сын твой помер не сразу, а вдосталь смертной муки хлебнул, не кручинься. Зато довелось ему своими очами видеть, как мы последний приступ отбили и телами рыцарей псковский ров завалили...

«Уставился! — Вздохнув, Семка мельком взглянул на фонарик, зажженный перед образом. — Хошь и слаб свет, а виден я весь, как на ладони… Не приглянусь — не откроет…» Пришлось напустить на себя смирение. Сняв шапку, Семен просил: — Издалече я, из Москвы гонцом послан. Допусти, отец, до князя: весть бо важная. — Весть, весть… кто тя знает, может, ты лиходей… — Старик помолчал: — Обожди, схожу за караулом. Семка ухмыльнулся: «Эге! Московских вестей в Суздале, как видно, ждут!» Парень осмелел, и, когда, немного времени спустя, стоял он перед высоким красным крыльцом на княжом дворе, робости как не бывало, будто и не впервой ему ко князю гонцом скакать...

— Лежи! — цыкнул Микула. — Ты эдак нас утопишь, челн верткий, долбленка. — Куда мы плывем? — Обратно, на тот берег. Под носом у ордынцев проскочим, а там и Волжские ворота недалече. — Не пустят нас. Князь Михайло и в Медные и в Оринины ломился, не открыли ему врат. — Молчи! Аль те невдомек, потому нас и пустят, что князя не пустили. Софоний ухватился за борт, преодолевая боль, сел на дне. Глядел на близкие факелы ордынцев. Дед беззвучно греб. Время от времени и он поглядывал назад, но не на татарские огни, а на слабо мерцающую точку второго маячного костра. «Ванька там! Молодец, внучек, костра не потушил», — думал дед и чуть кивал головой в лад взмахам весла, а может, в лад своим думам...

— Почто Ваську–то Михайлова киличеем посылали? Только время провел! — Ты бы небось поболе добился? — Вестимо, поболе! Ваське что: сгибает — не парит, сломает — не тужит. — Легко другого корить. Сам небось тоже наломал бы… — Это я–то? — Ты! Помнишь, как… — Полно, бояре, лаяться. Думать надобно, чего ныне делать. — Думать нечего, ехать надо! — Что за...

— Гони его, мурза, гони в шею, гони, говорю тебе… Сарыхоже надоело. Посол оскалился: — Плетей захотел? Посла великого хана вздумал учить, ты, князек, в улусе ханском ханскою милостью сидящий! Ты заблудился в пустыне неведения и не видишь, что Митри–князь хочет прах боязни смыть влагой покорности. Поздно! Я возьму его дары, но он не уйдет o т расправы! В десяти шагах Тютчев спешился, поклонился, коснувшись пальцами холодного песка, потом, прямо, без страха взглянув в глаза Сарыхожи, сказал: — Великий князь Володимирский Дмитрий Иванович послал спросить о твоем здравии, царев посол мурза Сарыхожа...

— Да вы очень–то не прячьтесь. Высовываться никому не след, но и стеречься особенно не к чему, над башней шатер, снаружи посмотреть — между зубцами темно и почти ничего не видать. — Батюшка, а ну как они приступом нас возьмут? — спросил Ваня, поднимая глаза на отца. Семен засмеялся: — Пусть попробуют! Нет, Ваня, наш новый кремль — твердыня неприступная. Вон в Твери новый кремль поставили, так галки на него смеются. — А что? — А как же! Подходим мы к Твери, смотрим: что такое? Белокаменный кремль! А мы на Москве и не слыхали, что тверичи каменную крепость взгрохали. Подошли, пригляделись — животы надорвали, смеясь...

— Не рыжий он, седой. Нас в Орде хной[290]выкрасили. — Имя его скажи, все равно сейчас пошлю его взять, узнаю. — Узнаешь, княже, старик тебе ведом. — Имя! Иван обеими руками закрыл лицо, молчал окаменело, потом вздрогнул всем телом, уронил руки, прошептал: — Зовут его Некомат–Сурожанин. 18.ПО ЗАКОНУ ЛИХИХ ВРЕМЕН Звякнув цепью, Иван Вельяминов шевельнулся в телеге, взглянул вокруг и еще ниже опустил голову. Горько и тошно видеть на Красном крыльце кремлевских палат врага и супостата — князя Дмитрия да дядюшку Тимофея, который, не глядя на обиду рода Вельяминовых, Москве верен остался...

— Вишь, зодчий, пригодился мой щит тебя прикрыть, а ты его лаял. Лука на это ничего не ответил, но за него ответил кто–то другой: — Может, оно и так, но ныне ты, Прокопий, можешь русский щит подобрать. А этот брось. Прокопий вздрогнул, оглянулся. — Боярин Гюргий! — Он самый, — откликнулся Юрий Хромый, подъезжая вплотную к сугробу, где еще сидел Лука. — Аль не приметил, что рыцаря, от которого ты Луку прикрыл, мы с Мишей Поновляевым отогнали? Прокопий закивал: — Спасибо...

— Брось, говорю! Ольгерд Гедеминович мне рассказал, как ты к нему из чащи вылез. С чем пришел? Говори без утайки! — Можно и без утайки, — сразу согласился Некомат. — Ну как, дал тебе Мамай ярлык на великое княжение? Михайло Александрович рассмеялся: — Я тебя понял, старик. С Дмитрия Ивановича хочешь мзду сорвать. Что ж, сорви! Скачи в Москву, первый порадуй князя Дмитрия, что отныне не он, а я великий князь Володимирский! Вот он, ярлык! — Ишь беда–то какая! — вздохнул Некомат. Князь твердо взял его за плечо: — О какой беде говоришь ты, москвич? Кому беда? Но Некомата грозные слова князя совсем не смутили...