Игорь Петруш

— …И тебе, владыко, грех, не прогневись; князь млад, его вразумить надо. Такое вымолвить! Татар одолеть! Вельми соблазн велик в сих словесах! За грехи отцов наших покарал нас бог, — боярин поднял перст указующий, — терпеть надо, ибо сказано в писании: «Несть власти, аще не от бога»… Митрополит встал. Грозно стукнул посохом: — За грехи, говоришь? Нет такого греха, который не искупили бы кровь и слезы ига татарского. Города в развалинах, поля запустели, волчцом поросли, кости русские непогребенные дожди моют, а ты мне от писания? Ты меня не учи, писание я и сам знаю!.. Ворча что–то себе в бороду,...

Накинув ханский халат поверх кольчуги, забрызганной кровью, он вышел в зал, шелестя китайским шелком. Здесь при виде его все упали на колени, приветствуя нового властелина. И тут только Кульна почувствовал боль, поднял руку, пощупал: на бритой голове вздулась огромная шишка, след последней ярости Бердибек–хана. 4.В МОСКВЕ Всенощная кончилась. Сторож, шаркая подшитыми валенками, торопливо переходил от иконы к иконе, вытягивая жилистую шею, тушил лампады и свечи; вслед за ним в Архангельский собор вползал тяжелый мрак зимней ночи. У самого выхода княгиня остановилась и тихо окликнула ушедшего вперед сына: — Митя, сходи к отцу Петру, пусть отслужит панихиду на могиле князя Ивана...

— Тебе, боярин, не плетью мне грозить, а спасибо сказать самое время. — За что? За разбой? — Твои люди разбойничают. Ведомо ли тебе, кого связали? — Кого хочу, того и вяжу! — Человек этот великий искусник. Златокузнец. А ты: на него с веревкой. Зазорно это. — Вот удача! Пескаря ловил — сома вытащил! Вяжи его, ребята! Увидев, как воины опять навалились на Горазда, Фома неожиданно для самого себя рявкнул: — Прочь, псы! Великий князь Дмитрий Иванович берет его за себя! — И, увидев, как опустил плеть боярин, как сразу отступили воины, Фома даже удивился: «До чего складносоврал!» — С веселым лицом повернулся он к другу да и замер...

Дмитрий переглянулся с митрополитом, встал: — Ну что с тобой делать, идем. Хотя дверь за князем закрылась не плотно, но шепота Фомки было не разобрать, зато явственно донеслось громкое восклицание князя: — Ты в своем уме, Фома?! Или пьян? — Отнюдь нет, княже! Ума я не растерял, а выпил самую малость для храбрости. — И Владимир, и княгиня, и митрополит, услышав ответ Фомы, невольно улыбнулись. Князь вошел обратно, держа в руках три наконечника от стрел, бросил их на стол. Владимир Андреевич наклонился над ними, потом взглянул на брата...

Сторож только вздохнул. — Худа не будет? А по шее — это худо аль благо? А коленкой — это сласть? — Ты не ори, не ори, дядя! Ишь, его чуть зацепили, он и огневался. Отвечай лучше, коли добром спрашиваю! Голос сотника потвердел. Сторож понял: здесь дурака валять не дадут. Заговорил: — Боярин Великого Новгорода Василий Данилыч Машков с сыном Иваном, да с Прокопием Киевом, да с людьми со своими пришли с Двины, ждут снега, чтоб в Новгород идти. — Много у них людей? — Да поболе трех сотен будет...