Игорь Петруш

— …И тебе, владыко, грех, не прогневись; князь млад, его вразумить надо. Такое вымолвить! Татар одолеть! Вельми соблазн велик в сих словесах! За грехи отцов наших покарал нас бог, — боярин поднял перст указующий, — терпеть надо, ибо сказано в писании: «Несть власти, аще не от бога»… Митрополит встал. Грозно стукнул посохом: — За грехи, говоришь? Нет такого греха, который не искупили бы кровь и слезы ига татарского. Города в развалинах, поля запустели, волчцом поросли, кости русские непогребенные дожди моют, а ты мне от писания? Ты меня не учи, писание я и сам знаю!.. Ворча что–то себе в бороду,...

Накинув ханский халат поверх кольчуги, забрызганной кровью, он вышел в зал, шелестя китайским шелком. Здесь при виде его все упали на колени, приветствуя нового властелина. И тут только Кульна почувствовал боль, поднял руку, пощупал: на бритой голове вздулась огромная шишка, след последней ярости Бердибек–хана. 4.В МОСКВЕ Всенощная кончилась. Сторож, шаркая подшитыми валенками, торопливо переходил от иконы к иконе, вытягивая жилистую шею, тушил лампады и свечи; вслед за ним в Архангельский собор вползал тяжелый мрак зимней ночи. У самого выхода княгиня остановилась и тихо окликнула ушедшего вперед сына: — Митя, сходи к отцу Петру, пусть отслужит панихиду на могиле князя Ивана...

— Тебе, боярин, не плетью мне грозить, а спасибо сказать самое время. — За что? За разбой? — Твои люди разбойничают. Ведомо ли тебе, кого связали? — Кого хочу, того и вяжу! — Человек этот великий искусник. Златокузнец. А ты: на него с веревкой. Зазорно это. — Вот удача! Пескаря ловил — сома вытащил! Вяжи его, ребята! Увидев, как воины опять навалились на Горазда, Фома неожиданно для самого себя рявкнул: — Прочь, псы! Великий князь Дмитрий Иванович берет его за себя! — И, увидев, как опустил плеть боярин, как сразу отступили воины, Фома даже удивился: «До чего складносоврал!» — С веселым лицом повернулся он к другу да и замер...

Дмитрий переглянулся с митрополитом, встал: — Ну что с тобой делать, идем. Хотя дверь за князем закрылась не плотно, но шепота Фомки было не разобрать, зато явственно донеслось громкое восклицание князя: — Ты в своем уме, Фома?! Или пьян? — Отнюдь нет, княже! Ума я не растерял, а выпил самую малость для храбрости. — И Владимир, и княгиня, и митрополит, услышав ответ Фомы, невольно улыбнулись. Князь вошел обратно, держа в руках три наконечника от стрел, бросил их на стол. Владимир Андреевич наклонился над ними, потом взглянул на брата...

Сторож только вздохнул. — Худа не будет? А по шее — это худо аль благо? А коленкой — это сласть? — Ты не ори, не ори, дядя! Ишь, его чуть зацепили, он и огневался. Отвечай лучше, коли добром спрашиваю! Голос сотника потвердел. Сторож понял: здесь дурака валять не дадут. Заговорил: — Боярин Великого Новгорода Василий Данилыч Машков с сыном Иваном, да с Прокопием Киевом, да с людьми со своими пришли с Двины, ждут снега, чтоб в Новгород идти. — Много у них людей? — Да поболе трех сотен будет...

— Што мне не хвалиться? На том стою! — Не хвались, не время. Вести плохие. — Какие вести? — Несметная сила идет на нас. Под стягами Ольгерда не только литовские, но и русские полки. Ведет он с собой брата своего Кейстута. Идут на нас рати сыновей Ольгердовых и сына Кейстута Витовта, идет князь Лев Смоленский, да и Михайло Тверской наскреб полчишко. Вражьи рати уже перешли рубежи, жгут и грабят порубежные места. В волости Хохлове убит князь Стародубский Семен Крапива, с ним вместе легла и рать его. Вчера еще были вести, что подошел Ольгерд к Оболенску,[240]а сегодня гонцы прискакали — Оболенск взят на щит, разграблен дочиста, рать посечена, князь Костянтин Юрьевич Оболенский погиб в битве...

Воины Семеновой сотни, столпившись вокруг, ухмылялись. Настя сверкнула на них глазами и Боброку: — Тебе, воевода, шутки, а он, медвежья душа, мальчонку на башню забрал. Ванька, — вдруг снова закричала она, — чтоб духу твоего здесь не было. — Настя, постыдись, — вполголоса уговаривал Семен жену. — Жизнь прожили — худого слова в доме не слышно было, а тут на людях ты свару затеяла. Настя горько заплакала: — Мальчонке осьмой годок только еще пошел, а он его под стрелы… Хоть вы, воеводы, образумьте Семена. Тимофей Вельяминов вдруг сказал:: — А ведь Настенька права! Мальчонка мал, долго ли до греха...

Вельяминов вскочил и, забыв про мужиков, бросился наверх, в терем. Бориско сидел на лавке, прикладывал мокрую тряпку к разбитому носу. При виде Вельяминова он съежился. — Ты, дурень, слыхал аль нет, говорят, князь Василий помирает? — Болтали тут, да мне ни к чему. — Ни к чему?! Ну погоди!.. Еще не успевшие уйти с господского двора старики были изумлены скорым и, как они думали, праведным судом. Приезжий боярин вытащил тиуна на крыльцо и крепким ударом скинул его вниз. — Эй, люди! Со всех сторон бежали приехавшие с Вельяминовым тверичи...

— Говори! Говори, дедко! — Помолчите, братцы, не перекричать деду веча! — Вестимо! Старик ветхий. — Глотка у него не Есифова. — И брюхо не боярское. — Говори, дед! Старик посохом отстранил боярина Есифа, поднялся еще на ступеньку, зашамкал беззубым ртом: — Чаю, помните, как в песне про ордынские поборы поется?У кого денег нет —У того дитя возьмет;У кого дитя нет —У того жену возьмет;У кого жены нет —Того головой возьмет… Указал посохом на Есифа. — Боярину горя мало, он, известно, от царя откупится. Ордынцы и с него и с меня одинаковую дань спросят...

— Ой, други, раскровянили! — Сашка, очумел? Своих бьешь! В самом деле: Александр Аввакумович, норовя ударить противника покрепче, так развернулся, что с двух приятелей шапки сшиб, а третьего и совсем употчевал, угодил кулаком в глаз. А кулак в рукавице, а в кулаке медная гирька зажата. От такого кулака глаз сразу заплыл багровым фонарем. Не успел Александр Аввакумович оглянуться да плюнуть с досады, как ему самому в челюсть въехали. Сашка взревел зверем и давай ломить. Прячась за своих холопов, Онцифор Жабин кричал: — Сашка, срамник! На лучших людей пошел, с голодранцами связался. Эх ты, боярин! Рожу те разбили, жди — башку оторвем! На Сашкином пути встал ледащий мужичонко...