Николай Бахметов

Редкие прохожие удивленно разглядывали бородатые лица всадников и их длинные, непривычного вида одежды. Монах в ветхой рясе, перепоясанной куском веревки, плюнул вслед: — Проклятые язычники! И в столице христолюбивого короля Белы[2] смердит ими! Но он ошибался, этот сердитый монах. По улице ехали не язычники, с которыми истинному христианину и встретиться-то грешно, а братья-проповедники Доминиканского ордена,[3] прославленного своими подвигами во имя господне. Сменив монашеское платье на мирское и отпустив бороды по примеру язычников, проповедники отправились в дальнее путешествие. И не было ничего предосудительного в их необычном облике...

— Семка! Ты же ему в глаз угодил! Ловок, дьявол! Семка, оглянувшись через плечо, ответил: — Куда же и бить кольчужника, как не в око… Татары поскакали назад, рассыпались по всему берегу и внезапно повернули обратно, на новогородцев. — В багры, други! — закричал Куденей. — В багры! Ушкуй, как еж, ощетинился выставленными вперед копьями и баграми. Только Семка, ощерясь, посылал без промаха стрелу за стрелой в наседавших врагов. Сквозь брызги и мокрый песок, летевший из–под конских копыт, Семен нашел последнюю цель, выстрелив почти в упор, бросил лук и вырвал меч из ножен. Стоявший на самом носу Куденей сбил в воду налетевшего первым татарина...

Наехав на него, князь невольно остановил коня. — Чего тебе, старик? Дед медленно снял шапку, низко, с кряхтеньем поклонился, с трудом разогнул поясницу, выпрямился. Оказался он росту немалого и, несмотря на худобу, широк в плечах. Ответил тихо, с хрипотцой. — Мне–то для себя ничего не нужно, я свое отжил и помирать собрался, а потому и вышел к тебе на дорогу, княже. Люди перед тобой трепещут, ибо человек ты лютый, и сердце у тя, аки львиное.[206] Князю по душе пришлись такие слова, он хмуро, но со вниманием посмотрел на старика, а тот продолжал: — Не обессудь, княже, правду–матку резать буду. Судят тя, Михайло Александрович, в народе, а некоторые и проклинают...

— А не брешешь? Не Михайло Васильевич, новый князь Кашинский, тебя выбил из села? — Что ты, Семен Михайлович, я Михайлу Кашинского и в глаза не видал. — Пойдем со мной, — коротко приказал Семен. Понуро шагая перед Семеном, Бориско даже вздыхать боялся. Унылые мысли ползли медленной, угрюмой чередой: «Вот и пропал! Давно ли путы с рук содрал, глядь, руки вновь скручены и конец веревки Семен держит… Что только со мной и будет? Ой, что будет?..» Когда подходили к Кремлю, Бориско поднял голову, взглянул округлившимися от страха глазами на белокаменную твердыню и опять поник головой. «Построили! А я от работы сбежал...

Оставшись наедине с ханом, старик с достоинством опустился на подушку, пробормотал в полшепота: — Горько видеть потомка Чингиса, увязшего в болоте безумия! — Украдкой взглянул на хана. — «Молчит! Бровью не повел! Ну хорошо же!» — Старик возвысил голос: — Забыто древнее гостеприимство! Забыто! Шел я к тебе, Урус–хан, полную чашу блага нес в сердце. Здесь, у ног твоих, расплескал я ту чашу. Горевать о том тебе… Стерпеть угрозу хан не мог, зарычал: — Много акынов бродит по улусам Ак–орды, поет о бессмертном Хизре. Вот, наслушавшись их песен, я и вздумал испытать, в самом деле ты бессмертен, Хизр, или то выдумка певцов...