Сергей Ежовский

— Возьми меня, тетенька Настя! Я баловаться не буду. Только пусть твой Ванюшка меня не обижает. Я мальчишек боюсь. Прятавшийся за спину матери Ваня, услышав, что речь пошла о нем, выдвинулся бочком, поглядел на Аленку, улыбнулся. Та улыбнулась ему. Ваня сразу осмелел: — И говорить о том нечего, дядя Фома. Коли ты в поход уходишь, куда же девчонке деться, кроме как к нам? Аленка, пойдем котят смотреть. — Пойдем, Ваня. Фома и Настя только переглянулись. — Видал, как решили? — засмеялась Настя. — Мой–то каков! То от него девчонкам проходу нет, только и знает, что за косы дергать, а здесь — на тебе… Твоя стрекоза враззахороводила моего пострела...

Не хотелось Михайле Александровичу так начинать свое княжение на Владимирском столе, но с мурзой не поспоришь. Избу пришлось ломать. Поднялась пыль. Сарыхожа отошел в сторону, позвал Софония. — Отсюда до Золотых ворот далеко ли? Софоний удивленно взглянул на посла. — О Медных воротах я тебе сказывал, а отколь ты про Золотые проведал? Сарыхожа разгладил тонкие, как крысиные хвостики, усы, свисавшие на голый подбородок, хитро подмигнул. — Я вас знаю. Вы, русы, нас втихомолку варварами зовете. Спорить не буду: Мамай — варвар, новый хан — варвар, однако… — Посол сложил тонкие холеные руки на животе, надменно выпятил раздутое чрево… — Однако не все такие...

— Нет, куды там, — подтвердил Илья. — А я выпущу и к себе на службишку возьму, но и ты, что прикажу, сделаешь. Злым, лающим смехом отозвался Илья: — Значит, ножам кого пырнуть аль корешки подсыпать — мое дело будет? — Твое. И чтоб не умствовать у меня, догадлив больно… — К чему умствовать, — тихим голосом начал Илья, — я и без того насквозь тебя вижу, святой отец, правду я мужикам говорил: «Не кормите монахов — слуг сатанинских». Боярам да князьям учиться у вас злодействам пристало! Пауки! Аспиды! Василиски! — гремел Илья в исступлении...

— Колец я пока что не вижу, — возразил Фома. — Только согнуть осталось, так это дело пустое. Вон Мишка, — парень кивнул на соседа, — их в круглое гнездо заложит, молоточком пристукнет, колечко и готово. То делоплевое, а вот у меня поколдуешь… — Ладно ты хвастаться, — нахмурился мастер, — тоже колдун выискался. Пойдем дале, Фома. Но Фома не спешил. — Много ли таких проволочек на кольчугу пойдет? — спросил он. — Какова кольчуга, — уклонился от ответа мастер. А парень тотчас вставил словцо: — Тысяч эдак двадцать, а то и тридцать. Ну, если сеченые кольца вплетены будут, тогда помене...

— На Диве? Какая она из себя, я ее что–то не припомню. — Вороная кобыла, — ответил Василий Данилыч, усмехаясь своим мыслям. — Не сомневайся, Прокопий, стрелой помчишься. Дива — конь резвый. 14.ХОД КОНЕМ — Отец Сергий, к тебе. — Кто? — Не ведаю. Прискакал какой–то, просится. — Коли так, зови его. Послушник вышел. Вскоре в келью к игумену вошел человек. Лицо его темное от грязи, было плохо различимо...

— Не клади гнев на меня, государь, не отворяют ворот, так заведено на Руси — после заката врата не открывать. Мурза сопел, потом заговорил скрипучим голосом: — Если бы с тобой были мужи, сокрушающие ряды врагов, и храбрецы, низвергающие их, врата были бы открыты. Мамай давал тебе орду, ты не взял. — Проще простого взять орду, — горько усмехнулся князь, — а знаешь ли ты, посол, сколько казны за орду надо было отдать Мамаю? — А тебя жадность одолела! Над златом, как пес над костью, сидишь. — Было бы над чем сидеть. Где мне взять злато? — Меха, мед, рабы — то же злато...

На другой день в полдень из–за реки загудел колокол на вечевой башне. Бирючи пошли по всем пяти концам города скликать народ на вече. Семка увязался было за своими боярами, да тут же и отстал, шел, открыв рот, дивясь на виденное. С Торга,[8]от святой Софии, со всех концов Великого Новгорода по узким улицам спешили толпы народа. Вышел к Волхову. На том берегу, на Ярославовом дворище,[9]черно от людей. За Софийским собором у моста давка. Какой–то конник в широком малиновом плаще, по всему видно, человек богатый, притиснул Семку да еще двух новогородцев боком коня к перилам. Хотя всадник и угодил...

— И завтра дождя не будет, ишь расплясались долгоногие, звенят. Сколько их тут? Тьмы и тьмы. Старик поднял воспаленные глаза, — в уголках их скопилось по комочку черной, смоченной слезой пыли, — вглядываясь в толкучее облако, возразил: — Не тьмы, больше. Их тут колода неисчислимая,[130]ее же ведает един господь. Пакостная тварь комар, а и через него бог свою премудрость открывает, бо несть числа больше колоды, а сколько в нем — сие от человеков утаено: нельзя людям тайну божию ведати. Мукам нашим тож конца несть, — закряхтел, опускаясь на серую придорожную траву. Начал развязывать лапти. — Вот...

«Ужели и эти мимо проедут, ужели не подберут?» Скрип колес близился, близился и сразу стих. Игнатий шевельнулся, застонал. Над ним голос: — Никак это Игнатий Кремень лежит? — Голос знакомый, но чей, Игнатий сообразить не мог. Тот же голос приказал: — Поднимите его, положите в телегу, пусть поп Иван потеснится. Игнатия шевельнули, подняли, он открыл глаза. Над ним нахмуренное лицо Бренка, вокруг ратники. У телеги воины замешкались, кто–то причитал. О...

Бориско бежал задыхаясь, но не остановился, не перевел дух. Лишь в деревне у своей избы он немного отдышался. Постучал. За дверью встревоженный голос отца: — Кто там? — Тише, батюшка, сбежал я! Отец долго не мог совладать с засовом — руки тряслись. Открыл. Навстречу кинулась простоволосая плачущая мать: — Бориско, родимый! Обнимая старуху, парень сказал: — Уходить надо не мешкая, пока не хватились меня...