Олег Суховрин

придумал Кизгайла, и очень, на мой взгляд, удачно придумал, потому что я не встречал людей более чистоплотных, чем русины. Они трижды в неделю моются в своей бане, смывая с себя испарения. А по субботам они превращают это мытье в священнодействие: секут друг друга вениками, пьют ягодные соки и валяются в снегу. Поэтому они всегда сильны и здоровы, и, как утверждают знатоки, все это весьма способствует хорошему поведению мужчин в постели...

Алесь выпил вонючую водку. Она была противная, однако ему действительно полегчало. Не так раздражал галдеж, да и нос не так принюхивался к смрадному, аж липкому, туманному воздуху. - Притерпелся, - сказал Бабкин. - Да это что? Ты вот отсюда выберешься да, наверное, в баньку поедешь, паром бубновский смрад выгонять. А что делать тем, кто здесь годами... всю жизнь... кроме ночи? - Быть не может, - сказал Алесь. Где-то за дверью раздался дикий вопль, визг. - Вот, - сказал Бабкин...

думать не желаю. - Она красивая, - продолжал Дубатоук и вздохнул, отводя глаза в сторону. - Кто? - спросил я. - Моя подопечная. Дело зашло слишком далеко, и притворяться дольше было нельзя, иначе получилось бы, что я невольно компрометирую девушку. - Я не думал об этом, - сказал я. - А если б даже и думал, то это зависит не только от меня. Прежде всего нужно спросить у нее. - Уходишь от ответа, - вдруг язвительно процедил Варона (я не ожидал, что он может слышать наш негромкий разговор)...

ногой. Та, словно ватная, осунулась на бок. - Видал, - передразнил Лавр. - У пса понятия больше, чем у тебя, батька. Ракутович не обратил внимания на дерзость. Он смотрел на животное, в мгновение ока убитого ядом. Потом перевел взгляд на иезуитов: - Что же вы, святые отцы, медленного яда не взяли? Чтоб через неделю убил. Не нашлось? Кабы знали - приготовили бы? Ресницы-стрелы Лавра сердито дрожали. Он, нахохлившись, смотрел на монахов. А иезуит улыбнулся и по-прежнему спокойно ответил: - Да, сорвалось...

Не должен ряд предков прерываться. Ты сама это знаешь, потому что ты древнейшего во всей губернии рода. На полу, освобожденный от легкой белой ткани, стоял очень старый портрет необычной, видимо, итальянской работы, какой почти не найдешь в беларусской иконографии начала XVII столетия. Не было плоской стены за спиной, не висел на ней герб. Было окно, открытое на вечерние болота, был мрачный день над ними, и был мужчина, сидящий спиной ко всему этому. Неопределенный серо-голубой свет лился на его худощавое лицо, на крепко сплетенные пальцы рук, на черную с золотом одежду...