Магомед Ренев

которого теперь на вес золота не сыщешь (край одного бокала, перед нею, был немножко отбит). Последний и единственный за весь день луч солнца пробился в окно и заиграл в стекле, зажег в нем десятки разноцветных огоньков. Хозяйка, наверное, заметила мой взгляд и сказала: - Это последние из трех приборов, которые остались от предка, Рамана Жись-Яноуского. Но ходит нелепое предание, будто это подарок ему... от короля Стаха. Сегодня она как-то оживилась, даже не казалась такой некрасивой, видимо, ей нравилась новая роль...

- Признаться, такие мысли у меня были. Возможно, я даже дал бы им волю, если б не знал, что Варона лежит раненый. - Это как раз чепуха. Почти сразу после вашего ухода он явился к столу, зеленый и мрачный, но почти трезвый. Кровопускание помогло. Он был за бинтован, как кочан капусты, были видны только нос и глаза. Дубатоук ему: "Что, хлопец, стыдно, напился как свинья, меня на дуэль вызвал, а нарвался на человека, который дал тебе взбучку?" Варона попытался улыбнуться, но от слабости пошатнулся: "Сам вижу, дядя, что я дурак...

Ресницы ее вздрогнули. - Не надо. Этот человек очень добр, он сотни раз доказывал свою преданность и верность нашему дому, он не дал Гарабурде подать ко взысканию наш вексель еще при отце и сделал это не совсем дозволенным путем: вызвал того на дуэль и сказал, что вся его родня будет вызывать Гарабурду до тех пор, пока он будет жив. Но именно поэтому я и не желаю, чтобы Дубатоук вмешивался. Он слишком горяч, мой дядюшка. Ее глаза, задумчивые и грустные, вдруг заблестели. - Пан Беларэцки, я давно хотела сказать вам что-то...

Яновский глянул на небо, которое было свидетелем его смертельного позора. - Убивайте! Я хочу смерти. Мне нельзя жить. Он возвысил голос: - Если здесь не было сегодня шляхты, если здесь были одни свиньи, то пусть хотя бы один умрет за всех. - И добавил хрипло: - Честь, живи! Ругаясь, толпу растолкал кто-то лохматый и огромный. Поднял самодельное копье. Ударили по голове. Еще! Еще! И вдруг что-то произошло. Яновский, стоя с закрытыми глазами, почувствовал, как что-то теплое прильнуло к нему...

этим человеком была, как это ни странно, женщина. Но твердости языка этой женщины могли б позавидовать и "божьи молчальники". На рогожском кладбище жила "Матка", столп веры, опора древнего благочестия, мать Пульхерия, человек неограниченной власти, осведомленная в делах земных лишь немногим меньше, чем сам вседержитель. Чивьин спросил ее косвенно, может ли он добиться благосклонности весьма могущественного в западном крае человека, и без единого вопроса, без единого слова получил благословение на этот шаг. В конце концов, он мог бы обойтись даже без этого...