Кира Дмитренко

Отец никогда не пошел бы на это, — сказал Уортроп. — Не тот человек, которого я знал. — Значит, ты плохо его знал, — подытожил Кернс. — Когда я говорил про смысл в его словах, я имел в виду идею раскрыть глаза и посмотреть на то, что у нас под носом. Что теперь гадать, как Антропофаги попали сюда? Они здесь, и мы должны решить — причем решить быстро! — каким образом их истребить. — Я думал, этот вопрос решен, — сказал Кернс. — Или зачем тогда меня пригласили? — Утром я позвоню в правительственный офис, чтобы потребовать мобилизации полиции штата, — объявил Морган. — И я прикажу полностью эвакуировать город — хотя бы женщин и детей...

Я — ученый, — настаивал Уортроп. — Я иду туда, куда меня ведут факты. — Пока не затронуты твои самые глубокие чувства, которые тянут тебя назад. Давай же, Пеллинор! Неужто ты и вправду веришь в свою вздорную теорию? Антропофаги бредут по суше, но их никто не замечает. Двадцать четыре года они умудряются кормиться местным населением и производить на свет ребятишек Антропофагов. И не оставляют после себя ни улик, ни выживших людей, ни свидетелей, пока чудесным образом не появляются на пороге дома того самого человека, который их изучает и не возражает против их компании? — Но это возможно, факты говорят «за», — настаивал Доктор...

Тут Кернс перебил его: — У меня есть другое объяснение. Уортроп оторвался от карты: — Другое что? — Разумное объяснение. — С удовольствием выслушаю его, — сказал Доктор, хотя было совершенно ясно, что никакого удовольствия это ему не доставит. — Прости меня за наглость и бесцеремонность, Пеллинор, но твоя теория — это полная чушь. Накрутил, навертел, усложнил — все это бессмыслица и вздор. Наши ребята-людоеды шли сюда пешком не больше, чем я. — А у тебя что за теория? Они сели в поезд? — Это я сел в поезд, Пеллинор. Их вид транспорта был несколько более частным. — Я не понимаю, — сказал Морган...

Кернс стянул перчатки, снял шляпу, расстегнул плащ-пелерину и сбросил все это мне на руки. — Там два саквояжа, три дорожных чемодана и один большой деревянный ящик, мастер Генри, — поставил он меня в известность. — Саквояжи ты сможешь унести сам, чемоданы и ящик — не сможешь, но если добавить к стоимости проезда поощрительную сумму, кучер тебе поможет. Предлагаю чемоданы унести сразу на конюшню. А саквояжи и ящик надо будет поднять ко мне в комнату. Будьте очень осторожны с ящиком: содержимое чрезвычайно хрупкое. И чашечку чая потом — было бы воистину великолепно. Представляете, здесь в поезде не подают чай! Америка до сих пор потрясает меня своей нецивилизованностью...

Доктор понизил голос: — В доме констебль. — То есть все настолько плохо? Ну, и сколько еще народу скушали негодники с момента написания твоего письма? — Шестерых. — Шестерых? Всего за четыре дня? Очень своеобразно! — Вот именно! Для этого вида — вообще из ряда вон выходящее поведение. — И ты вполне уверен, что это — Антропофаги? — Вне всякого сомнения. Один висит у меня в подвале, если хочешь… В этот момент констебль Морган вырос в дверях библиотеки. Его круглые глаза подозрительно сощурились за стеклами очков. Кернс увидел его через плечо Доктора, и его лицо озарила ангелоподобная улыбка. Для англичанина у него были необыкновенно белые и ровные зубы...