Сергей Назаров

Была, сэр. Я был в ней на кладбище той ночью, и она, должно быть, свалилась у меня с головы, когда они… когда мы покидали кладбище, сэр. Вот я и хотел спросить, не находили ли вы ее, когда возвращались туда, чтобы… чтобы все прибрать. Я не видел ничего, кроме шляпы старины Эразмуса, которую ты сжег. А откуда у тебя шапка, Уилл Генри? — Она уже была, когда я переехал, сэр. Она была моя. — Куда переехал? — Сюда, сэр. Когда я переехал к вам жить. Эта шапка — подарок отца. — Понятно. Это была его шапка? — Нет, сэр, моя. — А… Я-то подумал, она хранит для тебя сентиментальные воспоминания, поэтому представляет такую ценность...

Ты знаешь, где у нас лежат деньги. Беги на рынок, раз тебе так надо, но только одна нога здесь — другая там. Ни с кем не говори, а если кто-то заговорит с тобой, скажешь, что у нас все в порядке — я работаю над новым трактатом или что-нибудь в этом духе. Главное, не говори правду. Помни, Уилл Генри, есть ложь, порожденная необходимостью — не глупостью. С более легким сердцем я оставил его предаваться поискам. Я был рад получить передышку. Не все представляют себе, что такое жить рядом с монстрологом. Начинаешь ценить очень простые вещи. И после ночи, проведенной за занесением в каталог внутренних органов монстра, я с удовольствием начищал столовое серебро...

Я аж подпрыгнул, когда он с треском задвинул последний ящик. Доктор поднял голову и посмотрел на меня, возникшего в дверном проеме, с таким недоумением, словно не я был его единственным компаньоном на протяжении последнего полугода. — В чем дело? — требовательно спросил он. — Что ты там топчешься, Уилл Генри? — Я хотел спросить… — Да, да, спрашивай. Спрашивай! — Да, сэр. Я собирался спросить, сэр, не хотите ли вы, чтобы я сбегал на рынок? — На рынок? Зачем это нужно, Уилл Генри? — Купить что-нибудь поесть, сэр. — Боже милостивый, ты вообще думаешь о чем-нибудь еще? — Да, сэр. — О чем же еще? — Еще? — Да, о чем еще, кроме еды, ты думаешь? — Ну, я… я много о чем думаю, сэр...

Хотя Варнер мог бы поспорить относительно такого утверждения касательно своей жизни, но смерть его не будет напрасной, Уилл Генри, — сказал Доктор. — Я добьюсь справедливости для Хезекии Варнера и всех тех, кто страдает в этих проклятых стенах. Они будут отомщены, я лично прослежу за этим, да поможет мне Бог! «ты предал меня» Я не знал, чего ожидать по возвращении на Харрингтон Лейн, 425. Я только надеялся, там найдется какая-нибудь еда для моего пустого желудка да подушка для моей усталой головы. Судя по письмам, которые я отправил днем раньше, я подозревал, что доктор ждет прибытия Джона Кернса, чтобы начать действия против Антропофагов...

Я проснулся с затекшей шеей и страшной головной болью. Сквозь грязное окно светило утреннее солнце. Доктор по-прежнему сидел в кресле-качалке. Он не спал, положив подбородок на сомкнутые в замок руки. Глаза его покраснели. Он, не мигая, смотрел на бесформенное тело. Уортроп уже закрыл лицо Варнера простыней. Хезекии Варнера больше не было. Я поднялся на дрожащих ногах, опираясь о стену, чтобы не упасть. Доктор не смотрел на меня, но потер лицо, и я услышал, как трется щетина о его ладони. — Все кончено, Уилл Генри, — сказал он. — Мне так жаль, сэр, — слабо промолвил я. — Жаль? Да, мне тоже жаль...