Сергей Назаров

Была, сэр. Я был в ней на кладбище той ночью, и она, должно быть, свалилась у меня с головы, когда они… когда мы покидали кладбище, сэр. Вот я и хотел спросить, не находили ли вы ее, когда возвращались туда, чтобы… чтобы все прибрать. Я не видел ничего, кроме шляпы старины Эразмуса, которую ты сжег. А откуда у тебя шапка, Уилл Генри? — Она уже была, когда я переехал, сэр. Она была моя. — Куда переехал? — Сюда, сэр. Когда я переехал к вам жить. Эта шапка — подарок отца. — Понятно. Это была его шапка? — Нет, сэр, моя. — А… Я-то подумал, она хранит для тебя сентиментальные воспоминания, поэтому представляет такую ценность...

Ты знаешь, где у нас лежат деньги. Беги на рынок, раз тебе так надо, но только одна нога здесь — другая там. Ни с кем не говори, а если кто-то заговорит с тобой, скажешь, что у нас все в порядке — я работаю над новым трактатом или что-нибудь в этом духе. Главное, не говори правду. Помни, Уилл Генри, есть ложь, порожденная необходимостью — не глупостью. С более легким сердцем я оставил его предаваться поискам. Я был рад получить передышку. Не все представляют себе, что такое жить рядом с монстрологом. Начинаешь ценить очень простые вещи. И после ночи, проведенной за занесением в каталог внутренних органов монстра, я с удовольствием начищал столовое серебро...

Я аж подпрыгнул, когда он с треском задвинул последний ящик. Доктор поднял голову и посмотрел на меня, возникшего в дверном проеме, с таким недоумением, словно не я был его единственным компаньоном на протяжении последнего полугода. — В чем дело? — требовательно спросил он. — Что ты там топчешься, Уилл Генри? — Я хотел спросить… — Да, да, спрашивай. Спрашивай! — Да, сэр. Я собирался спросить, сэр, не хотите ли вы, чтобы я сбегал на рынок? — На рынок? Зачем это нужно, Уилл Генри? — Купить что-нибудь поесть, сэр. — Боже милостивый, ты вообще думаешь о чем-нибудь еще? — Да, сэр. — О чем же еще? — Еще? — Да, о чем еще, кроме еды, ты думаешь? — Ну, я… я много о чем думаю, сэр...

Хотя Варнер мог бы поспорить относительно такого утверждения касательно своей жизни, но смерть его не будет напрасной, Уилл Генри, — сказал Доктор. — Я добьюсь справедливости для Хезекии Варнера и всех тех, кто страдает в этих проклятых стенах. Они будут отомщены, я лично прослежу за этим, да поможет мне Бог! «ты предал меня» Я не знал, чего ожидать по возвращении на Харрингтон Лейн, 425. Я только надеялся, там найдется какая-нибудь еда для моего пустого желудка да подушка для моей усталой головы. Судя по письмам, которые я отправил днем раньше, я подозревал, что доктор ждет прибытия Джона Кернса, чтобы начать действия против Антропофагов...

Я проснулся с затекшей шеей и страшной головной болью. Сквозь грязное окно светило утреннее солнце. Доктор по-прежнему сидел в кресле-качалке. Он не спал, положив подбородок на сомкнутые в замок руки. Глаза его покраснели. Он, не мигая, смотрел на бесформенное тело. Уортроп уже закрыл лицо Варнера простыней. Хезекии Варнера больше не было. Я поднялся на дрожащих ногах, опираясь о стену, чтобы не упасть. Доктор не смотрел на меня, но потер лицо, и я услышал, как трется щетина о его ладони. — Все кончено, Уилл Генри, — сказал он. — Мне так жаль, сэр, — слабо промолвил я. — Жаль? Да, мне тоже жаль...

С беспечностью, попросту ненормальной в этих трагических условиях, она спросила: — Я там испекла булочки с клюквенной начинкой. Принести вам или вашему мальчику? — Нет, спасибо, — ответил Доктор сквозь зубы. — Я не голоден. — Как угодно, — сказал она насмешливо. — Что-нибудь еще, Доктор? Он не ответил. Тогда она посмотрела на меня. Я отвел глаза. Она оставила нас в покое. — Закрой дверь, Уилл Генри, — мягко сказал Доктор. Он приподнял голову Варнера и сунул ему в полуоткрытый рот четыре таблетки аспирина. Потом он прижал к его бесцветным губам бутылку. — Пейте, Хезекия. Пейте. В течение следующего часа капитан то отключался, то приходил в себя, бессвязно бормоча, вздыхая и постанывая...

Он стремительно пошел по коридору, не оборачиваясь. Я поспешил следом за ним, испытывая облегчение при мысли, что наше пребывание здесь подошло к концу. Мы прошли по длинному коридору, в котором даже в этот поздний час раздавались крики, жалобы и призывы приговоренных к заключению здесь «гостей». Мы спустились по узкой скрипучей лестнице на первый этаж, где ждала суровая миссис Браттон, и на ее крючковатом, как у ведьмы, носу было пятно белой пудры. С момента нашей последней встречи она нацепила передник и страдальческую, неестественную улыбку. — Ваше посещение больного завершено, Доктор? — спросила она...

Привет еще раз, малыш. Ты вернулся, чтобы проведать меня? Не смущайся. Я знаю, что ты здесь. Я чувствую твой запах. Подойди же, будь хорошим мальчиком и открой дверь. Мы можем поиграть. Я буду хорошо себя вести, я обещаю. Я закрыл ладонями уши. Я не знаю, сколько я так просидел в злосчастном коридоре. Так же, вероятно, томился и экипаж «Феронии» когда-то… Время идет иначе в таких местах, как санаторий «Мотли Хилл». Час за день, ночь — за год. Какое успокоение можно найти в том, что ночь сменяет день в местах, подобных этим, когда один день неизменно похож на другой? Какое значение имеет час, когда...

Нет, — пробормотал он, качая головой, — здесь нет… А! Вот они! Все же миссис Браттон пропустила парочку. Видишь их, Уилл Генри? Наклонись пониже — видишь, вон там, под вторым ребром? Я проследил взглядом за его пальцем и увидел. Они извивались и скручивались в гниющей массе внутри бессильного оскверненного тела Варнера: три личинки, исполняющие запутанный сложный танец на зараженном мясе. Их черные головки блестели, как отполированные бусинки. — Не… прикасайтесь… ко… мне… — Обрати внимание, Уилл Генри: мы близоруки в своем восприятии, осмыслении и понимании, — вздохнул Доктор. — Подумать только: простейшие личинки потребляют сырого мяса больше, чем львы, тигры и волки вместе взятые...

Но пошевелиться он не мог. Уортроп откинул одеяла — и я отпрянул с невольным вскриком. Хезекия Варнер лежал обнаженным, как в день своего рождения, под слоями студенистого жира. Кожа его была того же серого оттенка, что и лицо, а на разных участках его огромного тела были наспех прикреплены неровной мозаикой марлевые компрессы. Более тучного человека я в жизни не видел, но не это заставило меня вскрикнуть и отпрянуть. То был запах. Запах гниющей плоти, который я почувствовал ранее, — тошнотворный запах, принятый мной за дохлую крысу под кроватью. Я посмотрел на Доктора — вид его был мрачен. — Подойди, Уилл Генри, — сказал он, — и держи лампу над ним, пока я осмотрю его...