Нестор Бунтов

Но прерванный было плач возобновляется. Как будто этот жалкий, бесформенный и бессознательный комочек предчувствует, какая цепь страданий суждена ему в будущем. И ничем нельзя его утешить…    Вдруг запевают в ночи колокола. Это зазвонили в церкви святого Мартина. Медленные, задумчивые звуки. Во влажном от дождя воздухе они проходят приглушенной поступью, как шаги по мху. Младенец вдруг умолкает. Чудесная музыка вливается в него словно струя молока. Ночь озарилась, воздух стал мягким и теплым. Боль исчезла бесследно, сердце смеется от радости. И со вздохом облегчения младенец погружается в сон.    Все три колокола продолжали мерно звонить – завтра праздник...

Но что было до этого той неведомой силе, которая свела незадачливого музыканта и служанку с льняными волосами? Мельхиор выполнил свое назначение, и маленький Жан-Кристоф вступил в этот мир, куда его толкала неотвратимая судьба.    Ночь уже глядела в окна. Голос Луизы пробудил Жан-Мишеля от дремоты, в которую он впал, размышляя о своих прошлых и настоящих печалях.    – Отец, – ласково окликнула его молодая женщина, – пора вам домой. Наверно, уж поздно, а вам далеко идти.    – Я дождусь Мельхиора, – отозвался старик.    – Ах нет, не надо. Пожалуйста, не ждите.    – Почему?    Она промолчала.    – Ты боишься? – сказал он...

Но Мельхиор был из тех людей, которые всегда делают не то, чего от них ожидают, и даже не то, чего они сами хотят. И не потому, что они так уж недальновидны, – жизнь их достаточно учила, а ведь за ученого, говорят, двух неученых дают. Они даже особенно гордятся тем, что их не собьешь, что они умеют твердо вести свой корабль к намеченной цели. Но одного они не принимают в расчет – самих себя, ибо себя-то они и не знают. Приходит минута душевной опустошенности, – а в их жизни такие минуты бывают нередко, – и они бросают руль, между тем вещи, предоставленные самим себе, имеют коварный обычай вести себя как раз наперекор желаниям своих хозяев...

Он вернулся к очагу, снова сел и, помолчав, изрек с той торжественностью, с какою произносил все свои афоризмы:    – Главное в жизни – это выполнять свой долг!    Он помедлил, как бы ожидая возражений, сплюнул в огонь. Но так как ни мать, ни дитя не обнаружили желания ему противоречить, он не сказал больше ни слова.    Долгое время оба молчали. Оба предавались невеселым мыслям – старый Крафт, сидя у очага, Луиза, откинувшись на подушки. Старик думал о женитьбе сына, и, вопреки своим недавним уверениям, не без горечи. Луиза думала о том же и винила во всем себя, хоть ей и не в чем было себя упрекнуть...

Он помедлил, соображая, не следует ли развить эту мысль. Но слова не приходили, и после минутного молчания он сказал уже с сердитой ноткой в голосе:    – А муж твой где? Как это вышло, что его в такой день нет дома?    – Он, кажется, в театре, – робко ответила Луиза. – У них репетиция.    – Театр закрыт. Я только что проходил мимо. Опять он тебе наврал.    – Ах нет, не нападайте на него! Наверно, я сама спутала. Он, должно быть, на уроке.    – Пора бы уже вернуться, – проворчал старик. И потом, понизив голос, словно стыдясь чего-то, спросил: – А он что… опять?    – Нет, нет! Вовсе нет, отец, – торопливо проговорила Луиза...