Нестор Бунтов

Но прерванный было плач возобновляется. Как будто этот жалкий, бесформенный и бессознательный комочек предчувствует, какая цепь страданий суждена ему в будущем. И ничем нельзя его утешить…    Вдруг запевают в ночи колокола. Это зазвонили в церкви святого Мартина. Медленные, задумчивые звуки. Во влажном от дождя воздухе они проходят приглушенной поступью, как шаги по мху. Младенец вдруг умолкает. Чудесная музыка вливается в него словно струя молока. Ночь озарилась, воздух стал мягким и теплым. Боль исчезла бесследно, сердце смеется от радости. И со вздохом облегчения младенец погружается в сон.    Все три колокола продолжали мерно звонить – завтра праздник...

Но что было до этого той неведомой силе, которая свела незадачливого музыканта и служанку с льняными волосами? Мельхиор выполнил свое назначение, и маленький Жан-Кристоф вступил в этот мир, куда его толкала неотвратимая судьба.    Ночь уже глядела в окна. Голос Луизы пробудил Жан-Мишеля от дремоты, в которую он впал, размышляя о своих прошлых и настоящих печалях.    – Отец, – ласково окликнула его молодая женщина, – пора вам домой. Наверно, уж поздно, а вам далеко идти.    – Я дождусь Мельхиора, – отозвался старик.    – Ах нет, не надо. Пожалуйста, не ждите.    – Почему?    Она промолчала.    – Ты боишься? – сказал он...

Но Мельхиор был из тех людей, которые всегда делают не то, чего от них ожидают, и даже не то, чего они сами хотят. И не потому, что они так уж недальновидны, – жизнь их достаточно учила, а ведь за ученого, говорят, двух неученых дают. Они даже особенно гордятся тем, что их не собьешь, что они умеют твердо вести свой корабль к намеченной цели. Но одного они не принимают в расчет – самих себя, ибо себя-то они и не знают. Приходит минута душевной опустошенности, – а в их жизни такие минуты бывают нередко, – и они бросают руль, между тем вещи, предоставленные самим себе, имеют коварный обычай вести себя как раз наперекор желаниям своих хозяев...

Он вернулся к очагу, снова сел и, помолчав, изрек с той торжественностью, с какою произносил все свои афоризмы:    – Главное в жизни – это выполнять свой долг!    Он помедлил, как бы ожидая возражений, сплюнул в огонь. Но так как ни мать, ни дитя не обнаружили желания ему противоречить, он не сказал больше ни слова.    Долгое время оба молчали. Оба предавались невеселым мыслям – старый Крафт, сидя у очага, Луиза, откинувшись на подушки. Старик думал о женитьбе сына, и, вопреки своим недавним уверениям, не без горечи. Луиза думала о том же и винила во всем себя, хоть ей и не в чем было себя упрекнуть...

Он помедлил, соображая, не следует ли развить эту мысль. Но слова не приходили, и после минутного молчания он сказал уже с сердитой ноткой в голосе:    – А муж твой где? Как это вышло, что его в такой день нет дома?    – Он, кажется, в театре, – робко ответила Луиза. – У них репетиция.    – Театр закрыт. Я только что проходил мимо. Опять он тебе наврал.    – Ах нет, не нападайте на него! Наверно, я сама спутала. Он, должно быть, на уроке.    – Пора бы уже вернуться, – проворчал старик. И потом, понизив голос, словно стыдясь чего-то, спросил: – А он что… опять?    – Нет, нет! Вовсе нет, отец, – торопливо проговорила Луиза...

Глухо доносится шум реки, протекающей возле дома. Дождь стучит в окна – сегодня он льет с самого утра. По запотевшему надтреснутому стеклу ползут тяжелые капли. Тусклый, желтоватый свет дня угасает за окном. В комнате тепло и душно.    Новорожденный беспокойно зашевелился в колыбели. Старик еще на пороге снял свои деревянные башмаки, но половица все же хрустнула под его ногой, и ребенок начинает кряхтеть. Мать заботливо склоняется к нему со своей постели, и дедушка спешит ощупью зажечь лампу, чтобы ребенок, проснувшись, не испугался темноты. Маленькое пламя озаряет обветренное, красное лицо старого Жан-Мишеля, его щетинистую седую бороду, насупленные брови и живые, острые глаза...

Но при этом, каких бы вольнодумных взглядов ни придерживался парс, он все равно выполняет традиционные обряды бракосочетания, посвящения детей в общину и совершения заупокойных служб. Он посещает храм огня по большим праздникам, а если больше нет семейных богослужений, то просто по причине отсутствия огня в домах: его заменили электричество и газ.    На практике это означает распространение формального отношения к устоям зороастризма, тысячелетиями формировавшего и духовный облик, и поведение парсов, а поскольку этика без религиозной санкции сильнее подвержена коррозии, то можно задаться вопросом...

Далее: парсы привыкли жить общинами. Общинная спаянность и возлагает определенные обязанности на каждого, и развивает в каждом члене общины чувство локтя. Общину издавна традиционно возглавлял Совет старейшин-акабиров. Когда в 1728 году образовался орган самоуправления бомбейских парсов, их панчаят, он взял на себя функции Совета старейшин. Бомбейский панчаят всегда располагал весьма значительными средствами и, по словам одного исследователя, «можно утверждать, что ни один достойный парс не умирает с голоду и не живет впроголодь, ни один маленький парс не растет без минимального образования и ни один больной парс не страдает без медицинской помощи»...

Бомбейские доки и судоверфи — памятник мастерству и предприимчивости семейства Вадия. Первого приехавшего в Бомбей так и звали: Вадия-Кораблестроитель; по его стопам пошли дети и внуки, за сотню лет спустившие на воду более 200 военных и торговых судов.    Джамшедцжи Джиджибхой первым из парсов получил титул баронета — в числе прочих заслуг за филантропическую деятельность, которую после его смерти продолжила его жена леди Авабаи.    Знаменитые Висячие сады Бомбея — дело рук парса Фероза Мехты. Не менее знаменитый бомбейский Аквариум носит имя парса Тарапоревалы.    Парсы организовали бомбейскую биржу — первую в Азии...

Прагматичных английских купцов ничуть не волновало спасение языческих душ. Ост-Индская компания служила не Богу, а Маммоне; на территориях, которыми она владела, была запрещена деятельность христианских миссионеров. Не занимало компанию и «бремя белых». В Бомбее Ост-индская компания отмахнулась даже от бремени управления пестрой и непонятной массой темнокожих, разноязыких племен, поэтому различным «народностям» было предложено избирать собственных представителей и управлять своими внутренними делами. Советы представителей англичане назвали индийским словом «панчаят».    Англичане, непревзойденные...