Эмиль Решетнев

Она отошла в сторонку, тихонько настраивая скрипку. Я видел, что дядя Джал смотрит на нее, хочет подойти, но стесняется.    Она подошла к изножью больнично-белой кровати, блистая своим черным туалетом. Я помню, как торжественно она поклонилась дедушке, прежде чем начать. Махеш смотрел на нее во все глаза; у него наверняка никогда еще не было пациента, которому играла бы на скрипке роскошно одетая дама. Папа шепнул мне на ухо, что это «Серенада» Шуберта. Я знал эту вещь — тетя Дейзи много раз играла ее дедушке. Она закрыла глаза. Я же держал свои широко открытыми, я хотел видеть и слышать все вокруг...

Шагала она очень быстро, мне пришлось бежать трусцой, чтобы не отстать. Она остановила такси, а поскольку мне деньги дали только на автобус, я предупредил ее. Она улыбнулась, сказала, что у нее есть с собой деньги, и велела шоферу ехать в «Приятную виллу».    — Но, тетя Дейзи, мы там больше не живем!    Я решил, что она впопыхах забыла про это.    — Знаю. Но мне нужно переодеться.    Я потихоньку осмотрел ее наряд: светло-коричневые брюки и бледно-желтая блуза с длинными рукавами, которые она подвернула до локтей. Я испугался, что мы задержимся, нужно ведь скорее ехать к дедушке, и сказал, что она очень красиво одета, не нужно переодеваться...

Пешком туда было далеко, я поехал на автобусе. Втиснулся в 123-й и через полчаса соскочил там, где он делает круг за музеем.    Перейти дорогу было целой проблемой — машины шли сплошным потоком, на светофор никто не обращал внимания. Но потом образовалась пробка, и я пробрался на другую сторону к «Макс Мюллер Бхавану».    Но, очутившись в здании, я растерялся — было уже после шести, все разошлись, и спросить было некого. Потом я услышал музыку — много скрипок вместе — и пошел на звук.    Так я попал туда, где шла репетиция. Приоткрыв дверь, я заглянул — большой зал, пустой и темный, но сцена освещена и тетя Дейзи сидит на сцене, на первом стуле рядом с дирижером...

Я напомнил родителям. Мама не могла взять в толк, о чем я говорю. Она понимала, что доктор хорошо сделал, предупреждая семью, но приближение конца настолько угнетало ее, что она ни о чем другом не могла думать.    — Прошу тебя, Джехангу, спроси папу, я ничего не знаю.    Папа считал, что к обещанию нельзя относиться всерьез-это было нечто вроде шутки, дедушка и скрипачка пошутили, так что вряд ли уместно ожидать, что Дейзи выполнит его. Дядя Джал был того же мнения.    — А я думаю, что дедушка серьезно говорил. И тетя Дейзи тоже, — настаивал я. — Они даже скрепили обещание рукопожатием.    — Но, Джехангла, ты же видишь, в каком состоянии дедушка? Он почти без сознания...

Сначала мы и здесь старались составить ему компанию: сидели с ним, разговаривали с ним или между собой. Иногда я готовил уроки в его комнате. Но это было уже не то. Особенно при больничной сиделке, которая все делала для дедушки. Когда дедушка услышал, что дядя Джал и мои родители обсуждают, не нанять ли сиделку на полный день, он страшно разволновался. Даже плакал и говорил: «Не надо сиделку… не надо, прошу…» По-моему, они не поняли.    Ее звали Рекха. Мама объяснила Рекхе ее обязанности, показала как именно она должна выполнять их, с соблюдением всех правил гигиены, к которым привыкли мама и дедушка...