Павел Аскерханов

Все получится, поверь мне! — настаивал Вилас. — Они классные актеры и действовать будут силой слова!    — И что, сыграют лучше настоящих бандюков из Шив Сены?    — Настоящая Шив Сена — это буйство толпы, это звон разбивающихся стекол, это огонь и дым, бандиты с палками и кирпичами. Брось, Йезад, это слишком опасно. К тому же твой Капур из тех людей, на которых слово действует сильнее, чем грубая сила, разве не так?    Йезаду пора было возвращаться в «Бомбейский спорт». Договорились встретиться вечером, доработать план, кое-что записать.    Йезад встал, освобождая место очередному клиенту Виласа...

Твоя роль вот в чем: ты идешь в местную ячейку Шив Сены с жалобой на всех этих Санта-Клаусов, которые заполонили Марин-Лайнз и Дхоби-Талао. Объясняешь им, что это вторжение чужеземной культуры, и требуешь их вмешательства. Что головой качаешь?    Вилас рисовал каракули в блокноте.    — Как я могу повлиять на Шив Сену?    — Ты можешь прийти в ячейку с жалобой, как лояльный маратх, как патриот Индии, как верующий индус!    — Я ни то, ни другое, ни третье.    — Сделай вид!    — Допустим, я пойду. Местный главарь Шив Сены не станет устраивать уличные беспорядки. Погромы затеваются по прямому указанию сверху...

Лично я, как ее работодатель, считал бы, что злоупотребляю своей властью, — закончил Арджани. По временам Нариману хотелось взять инициативу в свои руки и заняться лечением Люси. Но исход его стараний было трудно предсказать. Он отлично знал о нечеловеческих условиях в государственных больницах, особенно в психиатрических, где больных держали в зарешеченных клетушках. Если у больного не было семьи, которая хоть как-то присматривала бы за ним, он был обречен на пожизненное заключение. Не желает же он для Люси такой участи? Но напоминать Арджани о его ответственности он мог. Напоминания делались...

Лужица дождевой воды у парапета, как зеркало, держала ее отражение. Отражение дрогнуло — Люси сделала шаг в сторону. У него оборвалось сердце. — Я больше не вижу тебя по утрам, Нари, когда веду детей в школу. И на обратном пути не вижу. — Я занят на работе. Над крышей пролетел ветерок, по лужице пробежала рябь. Отражение Люси затрепетало. Она снова запела. Нариман молчал. — Почему ты не поешь? Я тебе больше не нравлюсь? — О Люси, ты по-прежнему прекрасна, как Милица Корюс. Люси просияла: — Это было так давно, Нари, когда мы смотрели «Большой вальс». — Спустись с парапета, Люси, и мы вместе споем...

Джал и Куми отошли в сторонку, исподтишка бросая на него негодующие взгляды. Он знал причину: он опять обижает мать, довел ее до слез. Привыкли они к тому, что родители вечно ссорятся, невесело подумал он. Привыкли видеть мать обиженной, а отчима наверняка считают источником всех бед. Как бы ему хотелось объяснить, что он не желает ей зла, что он так же бессилен здесь, как они. — Не надо, папа! Не ходи на террасу! — внезапно выкрикнула Куми. Ясмин успокоила дочку поцелуем, а потом отослала детей делать уроки. — Сейчас не время ссориться и ворошить прошлое, — умоляюще сказал Нариман, — сейчас...