Даниил Данилов

— Море у берегов уже закрывает лед. — Рагнар привалился спиной к стене. — Даже если драккары успели пробиться до холодов — обратно им уже не вернуться. Сивый отправил своих людей на смерть. — Или настолько уверен в своих силах, что не боится нападать в двух днях пути от Вышеграда. — Вацлав повернулся к Ратибору. — Твой гонец сказал, сколько было северян? — Да разве ж считал кто, княже? — отозвался воевода. — Два раза по сто будет, а может, и поболе. Князья говорят — выступать надобно. — И теперь я с ними согласен. — Рагнар сердито засопел. — Много ли пользы от самого большого войска, если оно не может защитить свои земли? — А ты что думаешь, Ратибор Тимофеич? — спросил Вацлав...

И — вполне возможно — оказался умнее всех. А вот Павел Викторович, будь он хоть сто раз крутым и серьезным дядькой, теперь с нами в одной лодке. Романов переиграл его — заставил залезть в вирт лично и стать одной из марионеток. Самой солидной и увесистой, выстроганной из дорогущего дерева и облаченной в костюм от топового бренда — но все же марионеткой. Такой же, как и все остальные. А кукловод недосягаем — прячется за порогом самой смерти, как за занавесом под потолком, и лишь дергает за ниточки, заставляя кукол выкидывать потешные коленца, отплясывать и играть пьесу, финал которой уже давным-давно прописан в сценарии...

Шестеренки Рагнарека уже раскрутились, взбивая тягучее бытие этого мира — и все, что до этого пряталось где-то в глубине, теперь поднялось на поверхность. И в этом омуте водилось не только плохое. Серый мир стремительно терял свои пятьдесят оттенков, делился на белое и черное и неизбежно ставил каждого перед выбором. Кто ты? С кем ты? И на чьей стороне будешь, когда снега севера начнут таять от горячих ветров, которые дуют с юга? И мне хотелось думать, что я все-таки выбрал верно. И если не добро, то хотя бы меньшее из зол. — Видимо, ко мне вернулась вера в людей. — Я отодвинул опустевшее блюдце...

— Великое Небо подарило мне победу, великий хан. — Я развернулся к Темуджину и заставил себя открыть глаза, хоть их до сих пор и жгло, как огнем. — Багатур, посмевший нарушить твою волю, в твоей власти, а его жизнь — в твоих руках! Десятки и сотни пар глаз устремились на Темуджин, но никто не произнес ни слова. Кешиктены видели, что стало с их не знавшим поражений предводителей — и молчали. Юный хан восстановил свою власть… хоть и чужими руками. — Ты ослушался моего отца, Джаргал-багатур, хоть он и называл тебя братом! — раздался в тишине голос Темуджина. — И ты отказался идти за мной — свои ханом — и сам пожелал вести наш народ на север...

В отличие от тех, кто стоял за Джаргалом. Лишь немногие полыхали злобой — от остальных струились неуверенность и страх. Настолько липкий, что я почти чувствовал его кожей. Эмоции от сотен людей, скопившихся на крохотном пятачке затоптанной земли, фонили так, что даже мой разум вяз в них, как в болоте. Мне приходилось пробиваться к Джаргалу, словно разрезая желе остро отточенным скальпелем. Синяя шкала почти мгновенно обвалилась до середины, но я справился. Багатур сиял гневом — и злился он не на юного хана, а на меня…. Что ж тем лучше. Даже с семью осколками «Светоча» я вряд ли смогу задавить его сознание настолько, чтобы подчинить воле Темуджина...