Ирина Никитина

Порой казаки давали детям кабардинские имена и прозвища, поскольку имели в Кабарде приятелей и кунаков. Бывало, что в семье станишника воспитывался сирота — ногаец, калмык или горец, которые, повзрослев, получали все казачьи права, становились, настоящими казаками, и за них могли выйти замуж девушки — казачки. Гостеприимство и куначество в своё время стали той благодатной почвой, на которой зародились и получили развитие всестороннее взаимодействие и сотрудничество русского и кавказских народов, стали основой укрепления дружбы между ними. В период Кавказской войны куначество было одной из главных составляющих в постоянном поиске формулы компромисса...

— Василь, — нарушил его мысли Билый. — Ты в семье один хлопец. Традиции наши знаешь. Поэтому в бою из огня да в полымя не лезь. Меня держись. Лишний раз не высовывайся. Понял? Внук деда Трохима погрустнел. Хотел в бою геройством блеснуть, доказать всем, что можно на него положиться, а теперь выходит за спину сотника прятаться? — Понял, ваше бродь. Как не понять. Билый заметил смену настроения приказного: — Шо зкрывывся, як сэрэда на пьятныцю? А сгинешь, кто род продолжит? О мамке подумал? О деде Трохиме? Без ума казаку — сума, Васыль. Нэ журысь, моль одэжу йисть, а пичаль чоловика. Я деду твоему обещал приглядеть за тобой...

Все малые станичные своими были для каждой семьи. Так и Василь рос станичным любимцем. Но нос не задирал, коныкы нэ вэкэдал. Трудолюбивым был, да и в воинском искусстве преуспел. В рудевскую породу был. Рослый, двухметровый молодец, косая сажень в плечах, кулаки что те молоты. Как- то на спор бычка двухлетку с одного удара свалил. Дед Трохим в нем души не чаял. Себя видел в нем. Да и внук деда любил. Все было в Василе справжно. Одна беда — девок любил. За то ему не раз от деда попадало. — Ты Васыль на одну глянэ, а всих тэбэ жалко! Доведешь себя до оказии, бисова душа! — стыдил внука дед. А тому как будто вожжа под хвост коню...

— Смотри, — закричал Филимон, подцепив ногой ремни с шашкой в ножнах и простым кинжалом. — Я иду и тут меж камней блеснуло что-то. Дай думаю посмотрю! А это схрон чей-то! Михась, младший брат сотника Миколы Билого, скинул с плеч тушу молодого кабанчика — повезло на охоте, и быстро подошел к другу. — Дай посмотрю. — Казачий схрон! — ликовал Филимон и предутреннем сумраке, лицо его светилось от счастья. — Дурень ты, — сказал Михась и покачал головой. Хлопец потянул чужую шашку из ножен. Блеснула ухоженная сталь. Беспокойство усилилось. — Дурной знак. Кажись, беда случилась великая, раз казак своё оружие оставил...

Рябокобыла не заставил себя ждать. Взяв двух молодых казаков он змейкой, переступая мелкими шажками сбежал вниз, к подножию. Несмотря на свой не дюжий рост, Степан довольно ловко и быстро спустился по склону. Молодые казаки, семенящей походкой, следовавшие за ним, еле поспевали, чтобы не отстать. Рева оставил у бывшей крепостницы Гната Рака и еще троих молодых казаков, а сам с остальными станичниками спустился вслед за Степаном Рябокобылой. Тот уже держал под узцы двух, запряженных в арбу, коней местной адыгской породы. Кони пытались встать на дыбы, чтобы освободиться от незнакомца, но Степан держал их крепко, не давая возможности двигаться...

В душе урядника еще теплилась надежда. Судя по изрубленным телам станичников, казаки дрались до последнего. По следам крови можно было понять, что и черкесам досталось немало. Рева снял с головы папаху и медленно ступая обошел место кровавого боя. Изувеченные тела односумов — станичников. Многих он знал с детства. Теперь они лежали пред ним изрубленные. Димитрий вглядывался в лица, пытаясь разглядеть знакомые черты, но среди павших казаков он не видел командира крепостницы — Гамаюна. «Неужели его забрали черкесы!? В рабство продадут или обменяют» — Рева пребывал в догадках. Проходя мимо бывшей казармы-землянки, ему почудился стон...

В прибрежных лазлах послышался шорох. Рева поднял правую руку вверх «Внимание». Станичники замерли, как вкопанные. Но тревога была излишней. Из кустов ивняка выскочила горная дрофа и увидев всадников, вновь скрылась среди густой травы. Рева повернулся к станичникам и собирался дать команду «Вперед», как увидел, что сквозь серый предутренний воздух, извиваясь, как будто черная змея, в небо подымается струйка дыма. Младший урядник зажмурив глаза, тряхнул головой, в надежде, что все это ему кажется. Вновь открыл глаза... — Не показалось, — тихо произнес Димитрий. Примерно с того места , где по определению должна была находится крепостница, подымался вверх черный дым...

Шабэрка бабка Аксинья — станичная знахарка палец то малому Димитрию и вправляла и лечила. Слегка кривым остался палец и полностью не прямился. По началу мешало Димитрию, когда учился шашкой рубить, да с рушницы палить, но потом привык. Даже пользу извлек от этого. Стрелять сподручнее ему было с пальцем согнутым. — Сымай секрет, хлопцы. Скоро свитло встанэ. Дальше пидэмо, — сказал Димитрий Рябокобыле и Пяте. Те перемахнули через невысокие камни и пристроившись сзади Димитрия, пошли след в след за ним. Сказал свою поговорку, да и пожалел потом. Снова думы стали одолевать Реву. Дом вспомнил, батьку, без времени почившего...

— Нужно проверить посты, — сам себе тихо сказал или приказал Димитрий и направился к ивняку, где располагался первый пост. Гнат Рак и Сашко Журба сидели средь зарослей ивняка, затаившись. Умели казаки использовать природу в качестве наблюдательных пунктов или по-казачьи — залог или секрет. Черные черкески у обоих покрылись серебристым налетом. Предутренняя роса в горах оседала на всем, куда могла проникнуть. В самом воздухе висел густой, молочного цвета туман. Горная река, не сбавляющая свой ретивый бег ни днем ни ночью, дышала прохладой. Димитрий неслышно подошел к обжитой на время залоге и вполголоса спросил все ли спокойно...

"Знак или кажется, прости Господи — Билый перекрестился. Луна завораживала своей красотой и тревожила своим необычным цветом. «Ночное светило — Айсулу, сменяешь ты Ярило на своде небесном с сотворения Мира сего. И предки наши — казаки Сечи Запорожской под светом твоих блеклых лучей ходили турка воевать. И более ранние прародители народа нашего казачьего — бродники, били Мамая на поле Куликовом, освещаемым твоим печальным светом. Что ты пророчишь нам — их потомкам? Что хочешь показать, меняя свой цвет? — мысленно вопрошал Микола, пристально вглядываясь в рисунок этой ночной небесной владычицы. Вспомнилось...