Василиса Соколова

Старикан подошел ко мне вплотную, внимательно осмотрев с головы до ног. Судя по скептическому выражению лица, ничего особенного он во мне не увидел. – Этот задохлик? Ты ничего не перепутал, Тан? Избитый заморыш, которого щелчком прибить можно, даже без магических техник, к тому же еще и хромоножка. Тебе ничего не показалось, а? – Я, в отличие от тебя, старикашка, гномью настойку на грибочках не употребляю, – вновь тихо, злым шепотом, чтобы не услышали ученики, сказал Тан. – Мне ничего не показалось. Я видел все собственными глазами. Он одного из близнецов чуть насмерть не пришиб. В нашей школе он не обучался, старых мастеров с подобным стилем ведения боя я тоже не знаю, даже из южных кланов...

А что мне оставалось делать? Сбежать один черт не получится, да и если бы такое удалось, то куда бы я побежал без знания местности и здешних реалий? Поэтому я вновь поплелся вслед за наставником, впрочем, внимательно смотря по сторонам. Пути отхода на всякий случай тоже знать не помешает. Пока все, что я увидел за стенами, походило на тренировочный лагерь для спецназа, разумеется, со своими отличиями и колоритом. Бывать в подобных по долгу службы мне приходилось неоднократно, их ни с чем не спутаешь; во всяком случае, полоса препятствий была практически такой же, как и в нашем мире. О, а вот и...

И все же, что же это был за шар огня и что за свечение вокруг пальцев этого наставника я видел? После всего, что со мной произошло – смерть на операционном столе, Тьма, полет сквозь космос, вселение души в тело местного дурачка с последующей дракой, я вполне мог принять и то, что в этом мире есть магия, как бы нелепо для меня, материалиста до мозга костей, это ни звучало. Я двинулся вслед за наставником. Проходя мимо группки побитых парней, заметил, как они провожают меня угрюмыми и многообещающими взглядами. Ну, это понятно. Какой-то замухрышка в лохмотьях побил учеников крутой школы, в которой они отучились аж три года...

Мальчишка тут же заткнулся. Видимо, этот мастер Тан был их учителем или наставником и авторитет имел непререкаемый. Мужчина отлип от стены и шагнул вперед, обозревая место боя и лежащих на земле стонущих подростков. Потом внимательно оглядел с ног до головы меня, как рентгеном просветил. На его темном лице не дрогнул ни один мускул, эмоции не читались совершенно. Вот уж где настоящий покер-фейс; в карты я с ним точно играть не стал бы. – Мда… Интересный паренек, – пристально глянул на меня мужчина, и – мне показалось или мгновением раньше его глаза были другого цвета? Да нет, показалось… – Мастер...

Ладно, вы сами напросились. Щадить меня явно никто не собирался, и я тоже откинул вбитое в подкорку понятие, что детей бить нельзя. Эти детишки прекрасно забили бы меня насмерть, дай им такую возможность. Это не безобидная драка за гаражами, в которой принимал участие любой школьник в моем детстве и в которой нельзя было бить лежачего и нападать вчетвером на одного. А раз так, то это враг, а врага следует уничтожать. Хлесткий щелчок кончиком пояса по глазам одного из близняшек. Тот инстинктивно прикрывает глаза, на мгновения теряя меня из поля зрения. Быстрый подшаг и удар ребром ладони по горлу...

Похоже, договориться не получится. Ребятки нашли себе живую «грушу» в моем лице, на которой можно отрабатывать приемы. На мешках или деревянных манекенах им удары отрабатывать неинтересно. Ясно. Только не на того напали, выродки, эта безответная «груша», которую вы наверняка часто пинали, на этот раз покажет клыки. Да такие, что вы надолго запомните. Мальчишка, которого я уже один раз сбил с ног, тряхнул черной как смоль косой и сделал шаг вперед, выставив перед собой руки с согнутыми в «лапу тигра» пальцами. А вот это ты зря. Пальцы – вещь очень хрупкая и для ударов мало приспособленная. Впрочем, как и кулак...

Внезапно щеку обжигает резкая боль от удара. Провожу рукой по лицу и наконец открываю глаза. Кровь. Моя ладонь покрыта кровью. Боль, кровь… Это хорошо. Это значит только одно – я в самом деле жив! Мертвецы не чувствуют боли и кровью не истекают. Я усмехнулся. Похоже, Тьма дала мне второй шанс, закинув в этот мир и в чужое тело, знать бы еще зачем. То, что это не мое прежнее тело, я понял сразу же, тут не ошибешься. Но это обдумаю позже. А пока… Слева мелькнула тень, и инстинкт, натренированный сотнями боевых рейдов, заверещал, предупреждая об опасности. Я поднял голову, повернувшись в сторону возможной угрозы...

Я оглянулся. Позади меня колыхалась тьма… Нет – Тьма. Я находился на самой границе между сияющими звездами материального мира и абсолютным ничем. Как говорят ученые, Вселенная то ли бесконечно расширяется, то ли уже сворачивается. Но никто из них не смог ответить, что же находится за границами этой Вселенной. Теперь я знал. Там находится Тьма. Вечная изначальная Тьма, которая была всегда. Мать всего сущего. И из которой я только что вышел. Или родился. Да, наверное, это определение ближе к истине. Я не помню, сколько времени прошло. Да и по каким часам его можно замерить? Время – это точно такое же изобретение человека, оно относительно...

Тела я не чувствую совершенно, как будто его нет вовсе. Вокруг непроглядная тьма. Звуков тоже никаких не слышно. Когда человек находится в абсолютной тишине, то может слышать свое дыхание, звук бьющегося сердца. Здесь же не было ничего. Никакого тоннеля, сквозь который я должен лететь к сияющему свету, не появилось, убедив меня в том, что это все сказки. Нет никакой жизни после смерти. Мозг умирает, личность человека, его сущность, распадается и исчезает навсегда. Но… почему в таком случае я продолжаю мыслить? Я мыслю, следовательно, существую. Так сказал Рене Декарт – средневековый французский философ, и я вынужден с ним согласиться...

Умирать было не больно. Сознание постепенно гасло, как будто кто-то медленно выкручивал лампочку накаливания. Сначала ушла резкость: окружающие предметы, лица склонившихся надо мной хирургов, яркие лампы операционной – все будто погрузилось в белесую дымку, потеряло цвет. Звуки тоже отдалились, превратившись в едва различимый писк, а потом исчезли и они. Тьма. Похоже, это все. От смерти никуда не денешься, не убежишь и не откупишься. Она самый великий уравнитель. Ну, я пожил достаточно, многое успел в своей жизни попробовать, посмотреть на разные страны и людей, что в них живут. Да, иногда смотреть...