Леонид Силин

Шагая по улицам Берлина, Дементьев вспоминал тех, кто остановил Зло, но не дошел до этих улиц, – Богатырева, Гордина, Мироненко, Подгорбунского, Липатенкова, Горелова, Раскова. И лентой кинохроники прокатывались перед его внутренним взором воспоминания: первый бой подо Мгой, небо Придонья с воющими «юнкерсами», руки его артиллеристов, обожженные раскаленным от непрерывной стрельбы металлом орудий, разоренные села Подмосковья, горящие танки под Обоянью, непролазная грязь фронтовых дорог Западной Украины, плюющиеся огнем серые колпаки «панцерверке» и огненные трассы «РС». «Мы заплатили за Победу страшно высокую цену, – думал Павел, – такую, которую не смогли заплатить другие народы...

Пятого мая группа офицеров 41го полка отправилась в Берлин. В их числе был и майор Дементьев – разве мог он упустить такую возможность? Город был разрушен – руины и щебень; дороги завалены обломками, подбитыми танками, сгоревшими машинами и перекрыты баррикадами. Деревья в парках и садах почти полностью уничтожены. Дома стояли черными скелетами, с проломленными перекрытиями, выбитыми окнами, разрушенными крышами и дверями. Под ногами хрустело битое стекло. Наверно, во всем огромном городе не осталось ни одного целого окна. И неудивительно – сколько дней по нему гвоздили тысячи орудий всех калибров, да еще с воздуха сыпались тяжелые авиабомбы...

С небольшим городком Науэн, расположенным в лесистой местности чуть севернее Берлина, война обошлась милостиво – не искалечила, а только слегка обожгла его своим огненным дыханием. Большинство домов стояли неповрежденными во всей своей немецкой аккуратности, чистенькие и опрятные – уцелели даже оконные стекла. Но жители городка попрятались и разбежались, спасаясь от «русских варваров», – улицы были пустынны. 41й минометный полк, выполнив свою задачу по поддержке Войска Польского, расквартировывался в лесах южнее Науэена, а в сам городок были отправлены квартирьеры для разыскания подходящих помещений для штаба полка и его тыловых служб...

Пришедшая в рейх война разрушила Германию – крупные города, в которых шли тяжелые бои, представляли собой сплошные развалины. Но городки и поселки пострадали меньше, и по ним можно было судить, как жили немцы. Германия производила двоякое впечатление. Вся она была из серого камня, и имела какойто арестантский цвет с зеленоватым оттенком, наводящим грусть и уныние. Дома с остроконечными крышами, крытые черепицей и железом, могучие, просторные, стояли как солдаты в латах, тесно прижавшись друг к другу, и напоминали близнецов. Все деревни, поселки были очень похожи друг на друга, на одно лицо. И комнаты, и мебель, и сараи, и постройки, и сады, и дороги – все стандартное, одинаковое...

Берлин горел – очистительное пламя пожирало логово Зверя. Но среди его пылающих руин шли ожесточенные бои: последние фанатики Коричневого Дракона все еще защищали свою издыхающую химеру. Эта последняя битва Великой Войны была не менее яростной, чем бои на Висле и Одере – во время общего штурма Берлина дивизион капитана Дементьева стрелял по несколько раз в день. И рядом сражались его старые боевые товарищи – Первая гвардейская танковая армия Катукова. Двадцать девятого апреля жестокие бои развернулись в районе Зоологического сада, у парка Тиргартен, у Ангальтского и Потсдамского вокзалов, у рейхсканцелярии...

Близилась победа, но война продолжала собирать свою кровавую дань – немецкий осколок настиг Василия Полеводина. Его ранение, к счастью, оказалось не смертельным, но Вася, прощаясь с Дементьевым, чуть не плакал, сожалея, что так и не дошел до Берлина. А Павел жалел, что потерял боевого товарища, а также о том, что не взял у Полеводина адрес. На фронте не принято было обмениваться адресами – плохая примета. Если дашь комуто свой адрес, значит, скоро тебя убьют, и твой друг сообщит об этом твоим родным. Двигаясь к Эльбе, заночевали в очередном взятом поселке. Кеневич и артиллеристы разместились в...

Снарядов действительно было немеряно. Дивизион без сожаления сыпал их по любой цели, и приходилось даже сожалеть, когда заявок на «поддержку огоньком» не поступало. А такое случалось – немецкая оборона была сломана, враг бежал, и русские танки и пехота шли вперед без помех. Немцы отступали по шоссейным дорогам, и дороги эти были забиты – уже не беженцами, а колоннами войск. Русские штурмовики яро клевали эти колонны с воздуха, и тогда немцы разбегались по лесам и просачивались на запад мелкими группами, тревожа тылы наступающих, – на шоссе то и дело происходили стычки с остатками разбитых частей вермахта, фольксштурма и даже с охранниками тюрем и лагерей...

Двадцатого апреля дивизия Кеневича вышла к северным пригородам Берлина, к Ораниенбургу, расположенному километрах в тридцати от столицы Тысячелетнего Рейха. Мост через небольшую речку был взорван, и дивизион «катюш» остановился, ожидая, пока саперы наведут переправу. Они уже начали забивать сваи и сооружать настил, но Павел, оценив объем и скорость работы и прикинув время, понял, что его дивизион может немного передохнуть. Боевые машины загнали в ближайший лесок – немецкие самолеты нетнет, да и появлялись еще в воздухе, – а Дементьев с группой офицеров устроился под солнышком, на полянке, откуда хорошо был виден восстанавливаемый мост...

Берлинская операция началась в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля сорок пятого года, в пять часов утра. Началась она уже привычно – с мощнейшей артиллерийской и авиационной подготовки. На немецкие позиции обрушалась лавина железа, начиненного взрывчаткой и превращавшаяся в лавину огня. «Катюши» капитана Дементьева метали свои огненные стрелы на глазах у командующего Первой армией Войска Польского генералполковника Поплавского. Этот человек вызывал уважение своим какимто хладнокровным бесстрашием – Павел видел его на передовой. Генерал был спокоен и тверд: ходил, заложив руки за спину, и не обращал никакого внимания на разрывы немецких снарядов и мин...

После такого вступления начштабарт перешел к делу: развернул карту и показал на ней район огневых позиций дивизиона, наблюдательный пункт, а также цели, которые должны быть накрыты «эрэсами» в ходе общей артподготовки перед началом наступления. Завершив боевой инструктаж, Певишкис предложил перейти к неофициальной части – на столе, быстро накрытом ординарцем подполковника, появились коньяк и отменная колбаса. «Хорошо живут, черти» – с легкой завистью подумал Дементьев, выпив рюмку душистого напитка и жуя колбасу. Но окончательно сразил его кувшин густой сметаны, принесенный ординарцем, – такого лакомства Павел не видел с начала войны...