Звезда в ШОКЕ

Ветер срывал с листьев последние листья, и они хрустели у нас под ногами. Улицы, прилегавшие к Олд-Ривер, опять были перекрыты, туда не пустят, пока не купишь пахучую кислородную маску — совершенно бесполезную возле контрольных ворот. Мы неторопливо прошли через Пэйшенс Мэйдель Бридж, хотя там висело объявление «Идите быстрее» и уличных артистов не было. Без всякой причины мы с ним вдруг начали петь дурацкие песни, которые сочиняли на ходу про зубастых рыб в багровой воде. Поймать одну для кошки — беда! рыба съела мою кошку — да! — достать для рыбы шкур — научить ее говорить «мур-мур» — ну, разве это не кошка, чего смеетесь? — Кошкорыба — важная персона...

Вечером накануне первого дня нового месяца мы сидели у развалин на одной из балок, и смотрели на звезды, которые виднелись за последними уцепившимися за ветки листьями, и на город, расцветший огнями. Мы теперь частенько сюда выходили, причем первым предложил это он. Иногда он тихонько играл на гитаре и пел для меня. У развалин это было так красиво… В сумерках они становились таинственными и дикими, будто чаща леса, правда, окруженная цивилизацией по краям. Время от времени появлялась белая кошка, мы покупали тарелку конины, приносили и оставляли здесь для нее. Она была, очевидно, бездомная, но...

Ванная выглядит еще сумасброднее. Там стены были из грубого цемента и разбитых плиток, когда мы их сняли, чтобы замазать, вид был просто безобразный. Тогда мы нашли на одном базарчике небесно-голубые непромокаемые комбинезоны (из такой ткани делают палатки), которые в четыре часа утра пошли за бесценок, потому что были никому не нужны, а хозяину до смерти хотелось домой. Разрезав их на полоски, мы оклеили ими стены. Непромокаемая ткань выглядит, как шелк, она превращает комнату в таинственную восточную сказку, особенно когда зажигается лампа с розовым абажуром, свисающая из розовых облаков. Мы обновили голубую эмаль на ванне, на раковинах для умывания и для питья, на унитазе...

меня нет денег, что я отдала свое сердце прекрасному кусочку серебра. Мы рассмеялись. Я поняла, что произошло. Я начала подражать его манере говорить. Ни с кем другим этого раньше не получалось. Я завидовала остроумию Кловиса, но оно было обычно таким сальным, что я не могла его перенимать, а вот с Сильвером… тьфу ты! Не Сильвером. — Сильвер, — сказала я, — я знаю, что ты можешь приспособиться ко всем и ко всему, но спасибо тебе, что ты приспособился ко мне, к этому… — Не хочу вводить тебя в заблуждение, — сказал он, — к тебе приспособиться легче, чем к большинству. Мы пошли домой. Ерунда. Домой? Хотя сейчас это было уже так, мой дом везде, где он...

Это была куртка. Она искрилась. На ней были зеленые павлины и кусочки зеркала — я вспомнила куртку, в которую он был одет, когда я впервые увидела его… — Двадцать она не может себя позволить, — сказал он женщине. — Не при деньгах. — Что ж, — ответила она, — посмотрите что-нибудь еще? Я вся напряглась, но он только усмехнулся, покачал головой и посмотрел на нее дьявольски неотразимыми глазами. Я решила, что он ее загипнотизировал, потому что она сказала: — Десять. Забирайте за десять. Она пойдет к ее бледному лицу и большим глазам. Мне хотелось купить эту куртку. Потому что она напомнила мне его...

когда я съежилась на пороге своей жалкой каморки на улице Терпимости. — Надеюсь, я смогу ее согреть. Хотя бы к зиме, если буду экономной и накоплю денег. Еще можно попытаться замазать трещины и дыры. — Можно. — Но она так ужасно выглядит. И этот запах… — Тут нет никакого запаха. — Есть Запах человеческого горя. — Так будь счастливой, и он исчезнет. Я была крайне удручена своим положением, а он, недолго думая, незамысловатой шуткой заставил меня рассмеяться. — Ну, — начала я, потрогав осыпавшуюся штукатурку, — не знаю, с чего начать. И как. — Судя по всему, — сказал он, — я стал твоей инвестицией...

Я довела ее до предела. Глаза ее сладострастно наполнились слезами в тот самый момент, когда это должно было произойти с моими. — Джейн… — Он — моя жизнь, Египтия. — Да, да, Джейн. — Египтия, разреши мне его забрать. Совсем, с собой. У тебя так много всего. У тебя — твой талант, — в тот момент я была в этом уверена, хотя, возможно, играла с огнем, — у тебя твой талант, а я… он нужен мне, Египтия. Египтия! Она резко притянула меня к себе, потом отстранила и властно взглянула мне в глаза. Она была Антекра. Она была Богиня. — Возьми его, — произнесла она. И отпустила меня. Я поднялась по лестнице в фойе спальни...

поверить. Оглушенная и возбужденная, я искала его глазами и не находила. Вместо этого я увидела, как на чисто вымытом полу остервенело дрались пятеро актеров, в то время как три актрисы замерли, запрокинув головы, закатив глаза и заломив руки. Остальные, шесть или семь человек обоего пола, стояли в стороне или возлежали на сдвинутых стульях. Один из них завернулся в шкуру индийского тигра. Другой, сидя за кофейным столиком с маленькой машинкой, сверялся с рукописью. Стройный и красивый, он кричал тонким мелодичным голосом: «Нет, Поль, в пах, дорогой, в пах. Коринф, ты должен его потрошить, а ты будто мороженое ему подаешь»...

Моя рука взлетела, как пружина, и закатила ему пощечину. Должно быть, больно. Еще одно потрясение для Кловиса, который весьма разборчив в любых контактах, кроме постельных. Он отлетел и, не глядя на меня, невозмутимо произнес: — Если ты собираешься драться, лучше уйди. — Ты думал, я захочу остаться? — Нет. Ты будешь охотиться за своим куском железа по всему городу. — Да нет, пойду прямо к Египтии, куда ты его послал. Что-то не получилось, Кловис? Пришлось отослать его раньше, чем дошло до дела? — Ну уж. Если ты ни к чему не приспособлена, то это не значит, что все должны быть такими же. Задохнувшись от возмущения, я схватила свою пустую сумку и бросилась к двери...

Угадайте, что я сделала, когда фургон из Каза-Бьянки увез все мои вещи? Конечно, заплакала. Уходила вся моя старая жизнь. Странно, но я вряд ли когда-то всерьез о ней задумывалась, а когда, наконец, задумалась, она стала казаться совсем не моей. Я бродила по быстро пустеющим комнатам, увертываясь от автоматов, и плакала. Прощайте, книги, прощайте, мои ожерелья, прощайте, шахматы из слоновой кости. Прощай, мой черный мишка. Прощай, мое детство, мои корни, прощайте, вчерашние дни. Прощай, Джейн. Кто же ты теперь? Я сделала записи для матери и оставила ленту на консоли, чтобы та, войдя и включив свет, сразу увидела ее...