Наталья Кузнецова

– Папа, у тебя руки трясутся. Дай я сама. Вера забрала у меня вилку и положила её так, как кладу я. Зубцами вровень с краем тарелки, ручкой на два пальца от скатерти. Я этому её не учил. Просто она тридцать лет смотрела, как это делаю я. А руки правда подрагивали. Не от старости. От того, что через час с вокзала приедет на такси Тамара, моя жена, которую я не видел два месяца, и я никак не мог решить, говорить сегодня или опять не говорить. Скатерть я достал утром. Ту самую, льняную, с тяжёлой вышивкой по краю, красным крестом по белому...

– Бабушкина стряпня против моей. Угадайте, кто проиграет. Я сказала это в камеру, ровно в кольцевую лампу, и улыбнулась так, как улыбаются, когда уже знают исход. На столе передо мной лежали две тарелки. На одной моя котлета, ровная, с хрустящей корочкой, рядом соус из трёх трав. На другой то, что я слепила по тетради: серое, плоское, пахнущее луком и хлебом. Тетрадь я держала в руке, для кадра. Старая, в коленкоровой обложке, разбухшая от вложенных бумажек. На развороте, прямо под рецептом, темнело пятно, в которое впитался не один год кухни...

– Не вешай его на эти плечики, Зин. Деревянные возьми. Я обернулась. Племянница стояла в дверях с коробкой, и я даже не услышала, как она вошла. – На какие повесила, на таких и висит. Тебе-то что. – Оно тяжёлое. На проволочных горб вытянет на плечах. Я держала Риммино зимнее пальто на весу и вдруг поняла, что Катя права. В гардеробе я бы за такое сама себя отчитала. Тяжёлую вещь на проволоку не вешают, плечо ползёт, рукав встаёт колом. Тридцать лет я принимаю чужие пальто и развешиваю их так, чтобы человек после концерта надел вещь, а не мятую тряпку...

– Уберёшь ты эту рухлядь или мне в управляющую идти? Нелли стояла в проёме своей двери, в халате, держала чашку обеими руками. На холодильник, на мой палец, на меня саму не смотрела. – Иди, – сказала она. И закрыла дверь. Вот и весь разговор. Я осталась в тамбуре одна, с этим «ЗИЛом» под боком, белым когда-то, а теперь жёлтым, как старая простыня, которую кипятили не одну сотню раз. Он стоял в нашем общем тамбуре, между двух квартир, и занимал ровно ту стену, где у меня всегда висели сумки и стояла обувь по сезону...

Лампу я хотела вынести в первый же вечер. Стояла на подоконнике, абажур в горошек, шнур перемотан синей изолентой, и от неё пахло чужим домом. Я взялась за неё двумя руками, как берут то, что собираются отнести к мусорным бакам. И не отнесла. Щёлкнула кнопкой просто так, проверить, работает ли. Лампа загорелась тёплым, желтоватым, и на абажуре проступил ровный круг, выгоревший за чьи-то годы под этим самым светом. Я стояла посреди пустой комнаты, где не было ни занавесок, ни стола, ни меня настоящей, и думала: вот единственное, что тут живое...