Оля Литовкина

Тут голос мадемуазель де Бовертю дрогнул и по лицу ее заструились молчаливые слезы. — Вы понимаете, государь, что нужно было во что бы то ни стало скрыть от всех мой грех, и король Генрих отобрал у меня ребенка, пообещав мне позаботиться о нем, и он, несомненно, сдержал бы слово… — И кто же ему помешал? — с удивлением спросил Людовик XIII. — Сир, — ответила мадемуазель де Бовертю, — через месяц после того, как я оправилась от родов, король пал, заколотый ножом Равальяка. — Ну… а ребенок? — Король унес тайну его судьбы с собой в могилу. — И нет никакой возможности опознать вашего сына? — Простите,...

— Итак, сударыня, — произнес король, очутившись наедине с мадемуазель де Бовертю, — я слушаю вас. — Сир, — сказала она, — то, в чем я признаюсь вашему величеству, не знает ни один человек: я — мать. — Ага! Так! — промолвил король. — Я начинаю понимать, почему вы хотите сохранить часть отцовского наследства. — Сир, — продолжала дама в трауре, — не судите меня слишком строго, и будьте столь же терпеливы, сколь великодушны: выслушайте меня. Король кивнул головой в знак согласия. Мадемуазель де Бовертю продолжала: — Сейчас мне сорок один год, а тогда мне было восемнадцать. Этим я хочу вам сказать,...

Людовик страстно любил играть в шахматы, особенно с кардиналом, который был очень сильным противником. Садясь за шахматную доску, Людовик подумал, что свидание он назначил на полночь, а сейчас только половина одиннадцатого. Партия же в шахматы с кардиналом никогда не продолжалась более трех четвертей часа. Расставляя на доске фигуры, Ришелье обменялся быстрым взглядом с одним из своих офицеров, в эту минуту как раз появившимся на мгновение на пороге двери, к которой Людовик сидел спиной. Партия началась; кардинал, несомненно преднамеренно, сделал одну за другой две ошибки, вследствие чего король сразу же получил значительное преимущество...

Улыбка сошла с лица Ришелье. Кардинал снова стал тем жестким государственным человеком, перед которым трепетали все, даже его августейший хозяин. — Сир, да простит меня ваше величество, но для того, чтобы объяснить вам, для чего я заказал эти серьги, я вынужден буду побеседовать с вами о важных вещах. Король в свою очередь посмотрел на часы. — Ну а вы уверены, господин кардинал, — спросил он, что сир и мадемуазель де Бовертю приедут? — Я могу поручиться за это вашему величеству. Король вздохнул. — Ну что же, я слушаю вас. Все равно, — что о политике говорить, что о чем-нибудь другом. — Сир, — продолжал...

Было ровно десять часов, когда король вошел к его преосвященству, которого он нашел в одиночестве перед столом, заваленном пергаментами, печатями и указами. При виде короля сумрачное лицо кардинала разгладилось и приняло то же приветливое выражение, что и утром. Он поцеловал руку короля, как поцеловал бы руку женщины, и сказал: — Сир, история наречет вас Людовиком Справедливым, потому что вы покинули развлечения и лишили себя отдыха с единственной целью восстановить справедливость. — Господин кардинал, — ответил король, усевшись в глубокое кресло и закинув ногу на ногу, — не надо меня хвалить…...

Ни паж, ни дежурный мушкетер не могли припомнить короля Людовика XIII в таком веселом расположении духа. Он послал просить к ужину господина кардинала, но кардинал принес извинения, ссылаясь на больной желудок, и за ужином не появился. Но он воспользовался случаем, чтобы напомнить его величеству, что он обещал вечером аудиенцию сиру де Бовертю и его сестре. Едва Людовик уселся за стол, как доложили о приезде его ювелира. — Как?! — воскликнул король. — И наш славный Лоредан тоже здесь? — Да, сир, — ответил, входя, золотых дел мастер. — Разве ваше величество не вызывали меня к себе? — Я? — удивленно переспросил король...

Король нахмурился, а Ришелье продолжал: — Ваше величество унаследовали от своего предка короля Святого Людовика великое чувство справедливости, и слава об этом так распространилась, что один дворянин обратился ко мне с просьбой, чтобы ваше величество разобрали тяжбу, возникшую между ним и его сестрой. — Кто этот дворянин? — спросил король. — Это сир Юбер Готье де Бовертю, бывший капитан гвардейцев покойного короля Генриха IV. — Но я его, черт возьми, знаю, и его сестру тоже! — воскликнул Людовик. — Это не та барышня, которая… Кардинал улыбнулся. — Как, — промолвил он, — разве с мадемуазель де Бовертю...

— Ее зовут донья Манча. Она сестра архитектора брата короля. Кардинал нахмурился и стал перелистывать таблички, покрытые таинственными письменами, которые разбирать умел он. один. — Как зовут этого архитектора? — спросил он, перевернув несколько табличек. — Дон Фелипе д'Абадиос. — Да, тот самый, — прошептал кардинал, видимо, нашедший какие-то записи относительно фаворита Гастона Орлеанского. — А где сейчас, — спросил он, — эта расчудесная донья Манча? — Она осталась в Шамборском замке. — Прекрасно! Король завтра едет на охоту? — Да, он предупредил об этом его высочество. В глазах кардинала мелькнула молния...

— Итак, король влюблен? — спрашивал в тот же вечер один из пажей его величества у Габриэля де Сабрана. — Безумно влюблен, — ответил Габриэль. — Впрочем, эта испанка действительно очень хороша. — Ах, — сказал первый паж, — ив самом деле? Красивее, чем мадемуазель де Отфор? — О, без всякого сомнения! Король только о ней и говорил на обратном пути с охоты. — Так она не вернулась в Блуа? — Нет, король не хочет, чтобы она показывалась при дворе. — Почему? — Чтобы не будить подозрения господина кардинала, который считает, что король должен заниматься только двумя вещами. — И чем же в первую очередь? — спросил Марк де Морвер...

Дон Фелипе был человек предусмотрительный. Он послал самого быстрого гонца в Шамбор, чтобы предупредить главного ловчего его высочества герцога Орлеанского. Берейтор так спешил, что, когда король подъехал к столбу, именовавшемуся Королевским и стоявшем на перекрестке шести дорог, где обычно собиралась охота на кабана, все доезжачие были уже на конях и своры на поводу. Среди доезжачих Людовик увидел старого псаря, которого очень любил покойный король, его отец, — этот человек в молодости Людовика был его главным ловчим.— А, вот и ты, мой старый Ля Бурре? Не ждал меня увидеть? — Нет, сир, — ответил...