Оля Литовкина

Тут голос мадемуазель де Бовертю дрогнул и по лицу ее заструились молчаливые слезы. — Вы понимаете, государь, что нужно было во что бы то ни стало скрыть от всех мой грех, и король Генрих отобрал у меня ребенка, пообещав мне позаботиться о нем, и он, несомненно, сдержал бы слово… — И кто же ему помешал? — с удивлением спросил Людовик XIII. — Сир, — ответила мадемуазель де Бовертю, — через месяц после того, как я оправилась от родов, король пал, заколотый ножом Равальяка. — Ну… а ребенок? — Король унес тайну его судьбы с собой в могилу. — И нет никакой возможности опознать вашего сына? — Простите,...

— Итак, сударыня, — произнес король, очутившись наедине с мадемуазель де Бовертю, — я слушаю вас. — Сир, — сказала она, — то, в чем я признаюсь вашему величеству, не знает ни один человек: я — мать. — Ага! Так! — промолвил король. — Я начинаю понимать, почему вы хотите сохранить часть отцовского наследства. — Сир, — продолжала дама в трауре, — не судите меня слишком строго, и будьте столь же терпеливы, сколь великодушны: выслушайте меня. Король кивнул головой в знак согласия. Мадемуазель де Бовертю продолжала: — Сейчас мне сорок один год, а тогда мне было восемнадцать. Этим я хочу вам сказать,...

Людовик страстно любил играть в шахматы, особенно с кардиналом, который был очень сильным противником. Садясь за шахматную доску, Людовик подумал, что свидание он назначил на полночь, а сейчас только половина одиннадцатого. Партия же в шахматы с кардиналом никогда не продолжалась более трех четвертей часа. Расставляя на доске фигуры, Ришелье обменялся быстрым взглядом с одним из своих офицеров, в эту минуту как раз появившимся на мгновение на пороге двери, к которой Людовик сидел спиной. Партия началась; кардинал, несомненно преднамеренно, сделал одну за другой две ошибки, вследствие чего король сразу же получил значительное преимущество...

Улыбка сошла с лица Ришелье. Кардинал снова стал тем жестким государственным человеком, перед которым трепетали все, даже его августейший хозяин. — Сир, да простит меня ваше величество, но для того, чтобы объяснить вам, для чего я заказал эти серьги, я вынужден буду побеседовать с вами о важных вещах. Король в свою очередь посмотрел на часы. — Ну а вы уверены, господин кардинал, — спросил он, что сир и мадемуазель де Бовертю приедут? — Я могу поручиться за это вашему величеству. Король вздохнул. — Ну что же, я слушаю вас. Все равно, — что о политике говорить, что о чем-нибудь другом. — Сир, — продолжал...

Было ровно десять часов, когда король вошел к его преосвященству, которого он нашел в одиночестве перед столом, заваленном пергаментами, печатями и указами. При виде короля сумрачное лицо кардинала разгладилось и приняло то же приветливое выражение, что и утром. Он поцеловал руку короля, как поцеловал бы руку женщины, и сказал: — Сир, история наречет вас Людовиком Справедливым, потому что вы покинули развлечения и лишили себя отдыха с единственной целью восстановить справедливость. — Господин кардинал, — ответил король, усевшись в глубокое кресло и закинув ногу на ногу, — не надо меня хвалить…...