Александр Гольцман

Я покачал головой. Пальцы потянулись к гитаре, чувствуя ее гладкое дерево и вес на коленях. Папа подарил мне ее на мой десятый день рождения. Тогда еще были хорошие времена. Когда она впервые оказалась у меня в руках, я почувствовал, словно мне вернули какую-то часть меня, о которой я раньше и не подозревал. Вайолет была права – заложить гитару было равносильно тому, чтобы оторвать конечность и отдать ее тому потному парню за прилавком. Не думал, что когда-нибудь снова возьму ее в руки. А теперь мне ее вернули. Теперь я могу играть и петь для Вайолет все песни, которые написал в ее комнате, пока...

Миллер выпятил челюсть. – Я должен сделать это сам. Обещай мне, Вайолет. – Пообещаю, если ответишь на один вопрос. Ты такой грустный последнее время не из-за отсутствия гитары? – Я не грустный… – Это было неделю назад, верно? Когда ты ее продал? Он неохотно кивнул. – Но я ее не продал, а заложил. Есть разница. Если продать, то потеряешь навсегда. А если заложить, то можно вернуть. – А что, если ее купит кто-нибудь другой? В глазах Миллера всколыхнулся страх. – Мы должны ее вернуть, – заявила я. – Потому что ты сам не свой. Как будто потерял частичку себя, и я просто думаю… – Не думай, Вайолет, – оборвал он меня, внезапно запыхавшись...

Миллер покачал головой, уткнувшись в подушку. – Мама отказывается. Она говорит, что тогда меня у нее заберут. Говорит, что, по крайней мере, машина по-прежнему наша. Да и не факт, что все обязательно узнают. Никто не видит, как я прячусь в лесу. У меня есть шанс. – А если вас выгонит лесничий? – Мама собирает деньги на депозит, а я помогаю. – Сколько времени это займет? Вы оба должны переехать сюда. У нас комнат более чем достаточно. – Нет, Ви. – Почему нет? Тебе не кажется, что твоя мама хотела бы… не делать того, чем занимается? – Да, – выдавил он сквозь стиснутые зубы. – Но она никому не доверяет...

Мои глаза наполнились слезами. Я вышла из-за деревьев на дорогу, где лунный свет сиял ярче всего. – Эй. Он испуганно вскинул голову и снова опустил ее. – Привет, Ви, – глухо отозвался он. – Ты не удивился, увидев меня? – Больше удивился, что ты не проследила за мной раньше. Ведь не следила? – Нет, – ответила я. Теперь мы стояли друг перед другом, в темноте, и у меня надломился голос. – Миллер… – Не делай этого, – предупредил он, тыча в меня пальцем. – Не вздумай из-за меня плакать, черт тебя дери, Ви. Не надо меня жалеть! – Ничего не могу поделать. Я переживаю за тебя. И ты никогда не рассказывал… Никогда не говорил… – А для чего? – Для помощи...

Я же познакомила его с родителями, и по моей просьбе папа нанял Миллера раз в неделю работать во дворе, хотя у нас уже был садовник. – Он заплатил мне пятьдесят баксов, – сообщил мне позже Миллер, после своего первого рабочего дня, и укоризненно посмотрел на меня. – Это слишком много. – У нас большой двор, – невинно ответила я. Он хотел было возразить, но, по-моему, в деньгах он нуждался больше. Однажды поздним августовским вечером Миллер сидел с блокнотом на коленях и что-то строчил, пока я занималась. Я закрыла тетрадь по алгебре и сняла очки, чтобы потереть глаза. – Сделала. За один предмет в старшей школе можно теперь не переживать...

Я прислонилась к нему, и мы прислушивались, пока ссора родителей не затихла. Наверху снова послышались мамины шаги. Дверь захлопнулась. Внизу тоже хлопнула дверь кабинета, и воцарилась тишина. – Они часто ссорятся? – тихо спросил Миллер. Я кивнула, уткнувшись носом в его потертую куртку. – Раньше они любили друг друга, а теперь ненавидят. Мне порой кажется, будто я попала в симуляцию идеальной семьи, но программа дала сбой. – Почему бы им просто не развестись? – Думаю, тут замешаны деньги. Они мне ничего не говорят, но я знаю, что они не могут расстаться, пока все не уладится. – У меня защипало глаза...

Потому что он не привык, чтобы люди с ним хорошо обращались. Или к спальням со смежными ванными комнатами». В нашей огромной кухне с гранитными столешницами и техникой из нержавеющей стали я достала из холодильника коробку с именинным тортом. Никак не могла выбросить из головы урчание в животе Миллера, а потому сунула в сумку из «Трейдера Джо» [1] одноразовые тарелки, кукурузные чипсы, банку сальсы, две банки кока-колы, вилки и салфетки. Закинув сумку на плечо, я схватила коробку с тортом и так же крадучись поднялась наверх. Я на ощупь открыла дверь своей спальни. Миллер исчез. – Вот черт. – Я сникла...

Среди моих соседей никто не работал по ночам, если только они не были программистами, как мой отец. Он до глубокой ночи засиживался за компьютером, но сомневаюсь, что мама Миллера допоздна работала в «ИноДине» или в какой-нибудь другой крупной организации рядом с университетом. Большинство детей таких родителей могли позволить себе новые шнурки. Наступила тишина, Миллер ковырял носком ботинка землю, засунув руки в карманы куртки и опустив голову, словно выжидая, что произойдет дальше. Квакали лягушки, а за его спиной раздавалось дыхание леса. – Значит, ты здесь новенький? Он кивнул. – Я учусь в школе «Костлайн Мидл»...

Мальчик прислонился к стене подо мной, рядом со скрученным вокруг крана шлангом. Лягушки снова затихли, когда он сполз вниз и уселся на траву. Подтянул ноги к груди, свесил запястья с согнутых колен и опустил голову. Интересно, он так и заснет? Я задумчиво провела языком по брекетам. Стоит ли позвать папу? Или полицию? Но это навлечет на мальчика неприятности, а судя по его виду, день у него и так выдался паршивый. Я подняла окно, и в комнату ворвался теплый июньский воздух. На скрип деревянной рамы мальчик вскинул голову. Луна осветила его лицо, и я сделала глубокий вдох. Он прекрасен. Такая внезапная и глупая мысль...