ОКУЛУС

Сон разума рождает чудовищ. Я живу словно на автопилоте и мои мысли словно слепые летучие мыши мечутся, махая беспорядочно своими мягкими крыльями. Они сталкиваются и в испуге порождают еще больше хаоса. Полагать, что беспорядочный клубок их кожистых, когтистых крыльев, мягких тушек и дьявольских рожиц есть реальность, будет не просто ошибкой, а камнем Сизифа, обрекающего вновь того тащить его на вершину понимания происходящего. Самое мрачное в этом то, что другого пути нет и мы постоянно вглядываемся в мельтешение творений ночи пытаясь разглядеть высший смысл или знаки судьбы...

Жизнь не дает расслабиться, но сейчас на душе спокойно. Просто так сложилось, что наушники отсекают агрессивный звуковой спектр, в котором превалирует бьющий фонтаном сгусток энергии по имени Матвей. Наталья, пытаясь его успокоить, чтобы он заснул, щекочет его пяточки, и он в полудреме, сопротивляясь что-то бурчит, но вскоре сдается и засыпает. В ушах у меня играет легкий джаз и мое обманчивое спокойствие подобно равновесию на лезвии ножа. Мне уже и самому кажется, что уже ничто не сможет мне помешать насладится сеансом воцарившейся гармонии...

Был вечер и в иллюминаторе с трудом, сквозь густой туман и дождь, виднелись огни города. После дикого пронизывающего холода Зайсана мы оказались в теплой гостеприимной Алма-Ате. Было что-то около ноля, одновременно шел снег и моросил дождь. Густые хлопья мягко опускались на наши потяжелевшие от влаги шинели. Мы озирались по сторонам и неожиданно у меня невольно мелькнула мысль, как хорошо бы было остаться здесь не возвращаясь в промерзший мрачный Зайсан. Столица Казахстана сверкала и переливалась всеми огнями...

Однажды я наконец попал в каморку картографа. Сам картограф, закаленный боец, официально был в госпитале. А я должен был стать его стажером, но пока для ознакомления, как его приемника отвели в его берлогу в штабе отряда. Она находилась в конце коридора за неприметной дверью. Длинное узкое напоминающее пенал помещение метра полтора, два на четыре с высоким потолком. Одна стена была свободна, вдоль неё стояло лишь пара стульев. У другой стены стояли в ряд столы с подвешенными над ними шкафами...

Мне уже за сорок, а поводов для оптимизма у меня все меньше и меньше. А когда то, я был полон уверенности, что все наладится и все сложится хорошо. Но с годами я больше убеждаюсь, что в моей жизни смысла не больше, чем в жизни моего отца, умершего в шестьдесят два года от рака. Тогда я думал, что уж в моей жизни будет больше смысла чем в его. Что он оставил после себя? Несчастную вдову, мою мать, хлебнувшую лиха в этом браке. Двоих сыновей, малолетнюю дочь и нажитое годами добро которое оказалось похеренным гребаной чумой перестройки, доконавшей СССР и нашу семью...