Юра и Лариса

Кухня пахла подгоревшим тостом и остывшим кофе — запах, который ещё утром казался уютным, а теперь царапал нервы, будто всё вокруг стало чужим. Я стояла у раковины, тёрла одну и ту же чашку, хотя она давно была чистой. Просто руки требовали какого-то дела, чтобы не трястись. Он вошёл, не снимая куртки, бросил ключи на полку — они звякнули слишком громко, как будто хотели привлечь внимание к тому, что сейчас произойдёт. В руке он держал конверт. Белый, обычный, из тех, что приходят из лабораторий...

Игорь стоял перед знакомой дверью и никак не мог нажать на звонок. Пять лет прошло — а пальцы будто забыли, как это делается. В кармане пиджака лежал небольшой букет — не шикарный, а такой, какой обычно берут, когда хотят показать: «Я помню. Я старался». Ещё там лежал ключ — старый, с потёртой бородкой, который он так и не выбросил, хотя столько раз клялся себе, что сделает это. Он всё ещё верил, что его ждут. Не то чтобы каждый день у окна, но где-то внутри, в самой глубине, жила эта упрямая надежда: она не могла просто стереть их годы...

Вера стояла у края могилы, сжимала в пальцах мокрый от слёз платок и смотрела, как комья земли глухо падают на крышку гроба. Ветер трепал края чёрного пальто, забирался под шарф, но она почти не чувствовала холода — внутри всё онемело от тяжести, от этой огромной, неповоротливой боли, которая не давала дышать. Рядом тихо перешёптывались родственники, кто‑то осторожно касался её локтя, шептал: «Держись», «Он был хорошим человеком», «Теперь ему спокойно». А ей хотелось закричать: «Мне не нужно спокойно!...

— Скажите спасибо, что не в приют сдали! — бросила Марина, застёгивая молнию на дорожной сумке свекрови так резко, будто хотела этим движением поставить жирную точку в разговоре. — В пансионате хотя бы кормят, убирают, медсестры смотрят. А в приюте… там вообще никому дела нет. Зинаида Петровна стояла посреди комнаты, прямая, как будто пыталась удержать достоинство одной только осанкой. В её глазах не было ни слёз, ни мольбы — только холодная, упрямая гордость, которая не позволяла ей просить пощады у той, кого она годами называла «эта твоя девочка», будто слово «невестка» было слишком почётным...