Екатерина Остапенко

Поезд тронулся в назначенный час, и мысли у Романа работали с такой интенсивностью, будто он лишился дара речи. Но молодой человек быстро пришел в себя. В прохладный салон он первым делом взглянул на часы. – Время идет к десяти, – взглянул на Романа сосед по купе, —поезд наверняка опоздает. –Так рано? – удивился юноша. Вместо ответа сосед взял из стоящей рядом с ним небольшой кожаной сумки потрепанный ежедневник и с удивлением воскликнул: –Как рано? Ведь только что было начало одиннадцатого! На этом они и расстались до Москвы, а Роман продолжал размышлять о странном совпадении, повторившемся в этот день еще дважды...

В Москве было холодно, работал ветер, и я не стал повторять опыт своего школьного друга Саньки, который с наступлением весны бросил учебу и отправился пасти коров в Германию. Я вновь поступил на журфак МГУ и начал снимать своих друзей и знакомых. Костяк моей ранней группы, кажется, составляли Миша Михайлов, Борька Коровин, Антон Тарасов, а также Вовка Корнев, с которым я познакомился на выездной пленке в 1978 году, и еще с десяток ребят из Дома пионеров и мехмата. Познакомил меня со своей группой Володя Шилейко. Он снимал тогда у родителей свои философско-фантастические фильмы с Брюсом Ли и Чаком Норрисом...

Море ласкает нас своим голубоватым светом, как всегда. Сегодня можно сказать, что мелкий дождик, который периодически накрапывает с утра и вчера вечером, прекратился. А у нас ветер. Но нам хорошо. Не жарко, не холодно, солнце греет. Кроме того, сегодня на море волны. Волны красивые. Большие. И сейчас, когда я пишу все это, где-то внизу плещется море и идет дождь. Пока пишу, вспоминаю все, что было раньше. Вспомнила, как мы с мамой любили побродить по городскому парку, побродили в этом году два раза. В парке было много аттракционов. Маленькие машинки с надписями "Фототехника", буераки, а в них песок, и волейбольчик...

Мне удалось прошептать ему на ухо несколько слов по-японски, а затем поспешно удалиться. Не проходит и пяти минут, как на сцене появляется новая банда — пьяные индусы в трико, с поросячьими, клюющими носами, бородатые; некоторые — в изодранной одежде, в масках животных. Шум, гам, сопенье, взаимные обвинения и угрозы. Неожиданно капитан, стоявший в стороне, предлагает им место за пианино; они усаживаются, размахивают бокалами и тарелками, пританцовывают, оглушительно орут и свистят. Я, конечно, не могла бы заснуть, не потанцевав. Вскоре проснулась, кое-как оделась, спустилась вниз, приглашая гостей...

Когда дверь была распахнута, садовник рухнул в кресло; он закрыл глаза, на мгновение пустил слюну, стоящую вертикально дыбом, и испустил дух. — Он умер, капитан, — сказал Опе. — Он умер. Я взглянул на свои руки и увидел, что они все в крови. — Еще один, – сказал я,  – шестой или седьмой, пока они не кончили всех. Опе был вне себя. – Капитан,  это не было убийством,  но,  они убили его. Мой взгляд скользнул по облачной стене, которая разделяла низины, холмы, старые земли и новые области. За ней, в одиноком домике, Низа ждала. Я стоял так долго, что она, должно быть, начала беспокоиться. Она пришла ко мне из мрака...