Екатерина Остапенко

Поезд тронулся в назначенный час, и мысли у Романа работали с такой интенсивностью, будто он лишился дара речи. Но молодой человек быстро пришел в себя. В прохладный салон он первым делом взглянул на часы. – Время идет к десяти, – взглянул на Романа сосед по купе, —поезд наверняка опоздает. –Так рано? – удивился юноша. Вместо ответа сосед взял из стоящей рядом с ним небольшой кожаной сумки потрепанный ежедневник и с удивлением воскликнул: –Как рано? Ведь только что было начало одиннадцатого! На этом они и расстались до Москвы, а Роман продолжал размышлять о странном совпадении, повторившемся в этот день еще дважды...

В Москве было холодно, работал ветер, и я не стал повторять опыт своего школьного друга Саньки, который с наступлением весны бросил учебу и отправился пасти коров в Германию. Я вновь поступил на журфак МГУ и начал снимать своих друзей и знакомых. Костяк моей ранней группы, кажется, составляли Миша Михайлов, Борька Коровин, Антон Тарасов, а также Вовка Корнев, с которым я познакомился на выездной пленке в 1978 году, и еще с десяток ребят из Дома пионеров и мехмата. Познакомил меня со своей группой Володя Шилейко. Он снимал тогда у родителей свои философско-фантастические фильмы с Брюсом Ли и Чаком Норрисом...

Море ласкает нас своим голубоватым светом, как всегда. Сегодня можно сказать, что мелкий дождик, который периодически накрапывает с утра и вчера вечером, прекратился. А у нас ветер. Но нам хорошо. Не жарко, не холодно, солнце греет. Кроме того, сегодня на море волны. Волны красивые. Большие. И сейчас, когда я пишу все это, где-то внизу плещется море и идет дождь. Пока пишу, вспоминаю все, что было раньше. Вспомнила, как мы с мамой любили побродить по городскому парку, побродили в этом году два раза. В парке было много аттракционов. Маленькие машинки с надписями "Фототехника", буераки, а в них песок, и волейбольчик...

Мне удалось прошептать ему на ухо несколько слов по-японски, а затем поспешно удалиться. Не проходит и пяти минут, как на сцене появляется новая банда — пьяные индусы в трико, с поросячьими, клюющими носами, бородатые; некоторые — в изодранной одежде, в масках животных. Шум, гам, сопенье, взаимные обвинения и угрозы. Неожиданно капитан, стоявший в стороне, предлагает им место за пианино; они усаживаются, размахивают бокалами и тарелками, пританцовывают, оглушительно орут и свистят. Я, конечно, не могла бы заснуть, не потанцевав. Вскоре проснулась, кое-как оделась, спустилась вниз, приглашая гостей...

Когда дверь была распахнута, садовник рухнул в кресло; он закрыл глаза, на мгновение пустил слюну, стоящую вертикально дыбом, и испустил дух. — Он умер, капитан, — сказал Опе. — Он умер. Я взглянул на свои руки и увидел, что они все в крови. — Еще один, – сказал я,  – шестой или седьмой, пока они не кончили всех. Опе был вне себя. – Капитан,  это не было убийством,  но,  они убили его. Мой взгляд скользнул по облачной стене, которая разделяла низины, холмы, старые земли и новые области. За ней, в одиноком домике, Низа ждала. Я стоял так долго, что она, должно быть, начала беспокоиться. Она пришла ко мне из мрака...

Я в полном замешательстве посмотрела на него, точно не понимая, что это значило. — А что, разве вы не были сегодня на церемонии в соборе? Она покраснела.  — Я подумала, ты уже знаешь. Моя семья хотела, чтобы я пришла, но я была занята. И потом, ты ведь даже не знаешь, что я была там. — Ты в порядке? — Я…да, наверное, — ответила она. — Но вот что я хотела тебе сказать… Мэллори повернулась и пошла по дорожке к дому. Я развернулся и пошёл по дорожке вслед за ней. -Мэл… Она резко остановилась и повернулась ко мне. Её глаза были полны боли. Что она собиралась сказать? В них читалось осуждение, страх, неприятие...

Посидев еще немного в кресле, она встала и подошла к окну. За стеклом были сгущающиеся сумерки. Пахло влажной землёй и вечерним озоном. Город предзакатными красками багрового, фиолетового и синего окрасился в таинственные, багряные тона. - Хорошо-то как! - подумалось ей. - Словно в душу весна заглянула. Она опустила подбородок на прохладную штору и улыбнулась. Затем оглянулась на темно-зеленые обшарпанные стены, на серое, задымленное небо, на грязные окна. Из одного из них, через тонкую щель падал солнечный луч, высвечивая пыльный пол и мусор под ним. Роза достала из кармана пальто сигареты, но так и не смогла прикурить, он ей мешал...

Присутствие друга в их доме действовало на него успокаивающе. — Никакой скандал не помешает нам ехать, — успокоила его Беатрис. — Арчер знает, как бы я ненавидела любые конфликты. И вот мы едем. Беатрикс сидит на переднем сиденье, я рядом с ней. Только теперь я вижу, что Беатриксу уже далеко за сорок. Мужчина этот, очевидно, привык все контролировать, потому что, даже когда мы приехали, он не произнес ни слова. Судя по тому, что это был шофер, а не водитель частного лимузин. — Нет, меня зовут Рид, – представился он, когда мы отъезжали от дома. – Если у вас будет возможность, знайте: если вам понадобится какая-то помощь, обращайтесь прямо ко мне...

Меня приняли в институт, а потом послали на курсы. После курсов меня уволили из Института, потому что я быстро печатала. – За что вас уволили? Она посмотрела на нее непонимающим взглядом и ответила: «За то, что я печатала быстро». Мэрилин: Это анекдот или правило? Я: Ну, должно же быть какое-то правило. Она: Я помню, как один человек спросил меня: "Как ты печатаешь?" Я ответила: "Что как?" Он сказал: "Ну, быстро или медленно". Я сказала, что быстро. Тогда он сказал: «Вот это я и есть». Он был скульптором. Мозг: Как интересно! Милли: Я не знаю, что уж там интересного, но я могу сказать, что эти люди были очень раздражены, когда я ушла...

В те дни океан часто штормило, и кораблю приходилось по многу часов ходить взад и вперед по опасному курсу. Когда приходилось откачивать воду из трюмов и если это не помогало, то перебирать грот и брамсель, менять паруса, и все это с большой осторожностью. На западной стороне океана, за островом Вознесения, от Багам до Кубы, появились грозные шквалы. Некоторое время «Клермонт» был едва виден, а фрегат держался в море и дожидаться ухудшения погоды не стал. Он решил добраться до Куба-дель-Эсте, а затем вернуться на Кубу, чтобы уже оттуда крейсировать вдоль берегов Флориды, лавируя между островами...

В самый разгар вечеринки уставший от ночной беготни в поисках приключений Асиарх вдруг подумал о том, как же все-таки жалко сегодня было не допустить каких-нибудь историй на сцене. Будь у него как можно больше времени, он обязательно что-нибудь бы придумал. А так даже ему пришлось думать только о том где бы достать свежие сплетни... И только он об этом подумал, как вдруг все заплясали, закричали и между ними началась потасовка. Нет, это невозможно, чтобы Асиарха подвела память. Да и в чем он мог бы ее упрекнуть? "Если бы я не был так ленив. Люди вчера весь вечер танцевали, а ты пришел только к утру...

Он упал со стула и катался по полу, крича и прижимая руки к лицу. Ну и черт с ним! Белла еще крепче прижала к себе Настю, затем кое-как встала сама. — Только не умирай! Только не сейчас, пожалуйста! — А как же мы? — удивилась девочка. — Как же мы без тебя? Она оттолкнула охранника. Тот, удивленно моргая, попятился. Тут вдруг Настя заметила, как Белла начала расти прямо на глазах. Она подросла так, что теперь стала гораздо выше Насти. Грубые ладони сомкнулись на Настиной груди, и детские пальчики обхватили шею. Девочка вскрикнула, но как-то не очень отчетливо. В следующую секунду ее пальцы сомкнулись, девочка повисла в воздухе, и Белла исчезла, снова став обычной девочкой...