Дед Пантелей

Невозможно понять казачество, не узнав его базовой ценности – семьи. Казаки к чужим детям относились, как своим, даже если они рождены от нехристианина. Казаки считали позором иметь неграмотных сыновей, и мечтали о том, чтобы дочери были счастливыми. И, если казакам были суждено идти на смертный бой, станица не бросала его семью на произвол судьбы. Чужих детей не бывает В XVII веке донские казаки постоянно воевали. Жили они в поселениях, называемых юртами. Например, в царской грамоте, датируемой...

Как то кто то спросил деда Пантелея о проекте добычи никеля на землях казачьего Присуда... Долго он кряхтел и слышно было, что ругается он вполголоса на авторов идеи этого проекта не хорошими словами. Наконец, закрутив свою неизменную цигарку с донским табачком, начал взволнованно говорить... -Чаво тута гутарить об ентом подлом деле? Нервя тока трепать ... Потравили землицу-матушку, людёв на погибель обрекли, весь казачий народ на смертушку лютую заставляют иттить. Наши предки жили издеся веками, воевали, пахали, хлеб растили...

Хранителями казачьих обычаев и традиций выступали старики, поэтому почитание старших в казачестве было безграничным. Проявление непочтительности к старикам расценивалось как предательство казачьих идеалов и сурово наказывалось обществом. Преклонение перед старшими закреплялось не только обычаями, но и официальными казачьими законами. Старики не занимали официальных должностей в структуре казачьего самоуправления, но они всегда играли большую роль в общественном мнении и оказывали значительное влияние на решения станичных сборов...

Ванятка-правнучек, 4-летний сорванец, забрался на колени деда Пантелея и, обняв за шею, прижался губами к уху:      – Дедушка, родненький, – зашептал он, – ты кого больше всех любишь? Его глазки распахнулись, а сердечко замерло на миг от ожидания радости. Он, конечно же, хотел услышать: «Тебя, малыш», – но старый дед мудро ответил:      – Я вас усих, своих внучат, люблю одинаково...

Сказано давно, но как актуально сегодня....= "Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные мёды их. Перенимают чёрт знает, какие басурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой со своим не хочет говорить; свой, своего продаёт, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который жёлтым чёботом своим бьёт их в морду, дороже для них всякого братства...

Вечернее небо цвета ультрамарин было бескрайним и безмятежным, лишь вдали за неровной кромкой ещё зелёных деревьев трещиной наметился малиновый закат. Неизвестно почему, но солнце, большое и тёплое, ещё не коснувшееся горизонта, совершенно не приковывало к себе взгляд. На берегу Хопра-реки сидят молодые казаки у костра, слухают байки старого деда. Старого, умудрённого опытом жизни седого атамана. Баит он им про казачий дух и казачью волю, про родную землю, гутарит то, что предки передавали ему от своих дедов...

Годков с десять взад энто было..., -зачал свой рассказ Пантелей Прокофьич однохуторянам, что собралися его послухать, сидя на завалинке. -Встренулися как то мы с дедом Гришакой за хутором... Гляжу - шкондыбает кудай то старый... А Гришака помоложе тоды был, чем сейчас, ходил сам ещё худо бедно, а глухой завсегда как пробка...

Пантелей Прокофьич встал спозаранку, разбудил внучка Ванятку, сбираяся итить с им на Хопёр, порыбалить с удочкой. Благо до реки недалече. Ванятка упросился с дедом ещё с вечора: "Диду, возьми и меня с собой рыбу ловить". Вот и громыхает Пантелей Прокофьич по горнице костылём, сбираясь, шумом по пути перебудив всех гостей... Наконец пятилетний пострел и древний рыболов выступили неспешным шагом в сторону берега реки, видневшимся за дальним тыном хутора. Ну вот и пришли. Дед закинул одну удочку, насадив на крючок катышек хлеба, другую...

Вечерять закончили, и дед Пантелей устроился на завалинке. Любил он в эти тихие вечерние часы, когда можно было всласть погутарить с хуторскими казаками, потравить байки молодым, перекинуться весёлыми историями и анекдотами из казачьей жизни... Вот и сейчас молодой казак жалуется старому: - Не могу, дед! Глянешь, что творится вокруг,— и руки опускаются! - Это ничего, внучек! — отвечает дед Пантелей, - лишь бы почаще опускались да в каждой бы руке — по нагайке! Дружный хохот был ему ответом...

Посвящается атаману Скабелину и его казакам, вставшим на защиту Прихопёрья от компании УГМК, против добычи никеля и урана на Черноземье. Лучшим сынам казачьего народа! - Деду, а расскажи мне сказку, - клянчит деда Пантелея его внучёк Ванятка... - Ну что ж, жалюшка, расскажу, пожалуй. Только энто не сказка, а быль будет. Было энто на Хопре, да не в давние времена, а в нонешние, только заявилси на наши казачьи земли, на наш, самим Богом дарованный Присуд, басурман-анчибел, чтоб извести на корню остатки народа нашего, да Еленя священного погубить...

Ванятка, внучёк деда Пантелея, пострел пяти годков, засыпал в своёй постели... Сначала в мутнеющим сознании Ванятки, мелькали какие-то причудливые образы, никак не выстраивающиеся в осмысленное сновидение, потом он увидел ветхого годами старика, который присел на завалинку рядом с куренём и поманил его пальцем. Ваня не шевельнулся, а внутренне напрягся, ибо уже знал, что если приснился упокоившийся и зовет с собой, то это означало близкую смерть. Тогда старик подошел к нему и сказал: – Я твой прапрадед, от меня вреда не будет...

На востоке забрезжила заря, небо медленно просветляется. Сначала наступают утренние сумерки, потом высвечиваются степные просторы, серебрится Дон и под всполошенные крики кочетов и ленивую брехню дворняг пробуждается казачья станица. На базах забеспокоилась худоба, хрипят кони, предчувствуя расставание и дальнюю дорогу. Это в тех дворах, где казачьи семьи встали ещё до зари, где в куренях идут приготовления к проводам молодого казака на почётную царскую службу. В курень служивого, стоящий на высоком увале над рекой, заходят друзья и близкие родственники...