По тропам и дебрям литературы

Я всегда считал, что советский театр — это не Москва. Это провинция. Потому что Москва — это витрина. А, скажем, Воронеж — это мастерская. Там, в городе, разрушенном на 92% после войны, в 1944 году восстанавливали здание театра одним из первых. Не заводы, не жилые дома. Театр. Это говорит о многом. Это говорит о том, что театр в Воронеже был не «учреждением культуры», а чем-то другим... Чем-то большим... Воронежский театр драмы — один из старейших в России. Он начал стационироваться одним из первых в стране, когда «стационирование» было ещё не бюрократической процедурой, а вопросом выживания...

Я всегда считал, что имажинизм был не литературной школой, а коммунальной квартирой. Есенин, Мариенгоф, Шершеневич, Кусиков — дружили вместе, пили вместе, скандалили вместе и писали манифесты, которые сегодня читаются как коллективное письмо в никуда. Они называли себя «Орденом имажинистов», носили цилиндры, раскрашивали лица и верили, что образ важнее смысла. А потом Есенин умер, Мариенгоф замолчал, Кусиков эмигрировал. Остался один Шершеневич — человек, которого знала «вся Москва» начала двадцатых, а к сороковым не помнил никто...

Я всегда считал, что русская литература — это не про святых. Это про людей, которые гниют заживо, но продолжают улыбаться. Конец девятнадцатого — двадцатый век с его лагерями, войнами и доносами создал особый тип персонажа — не злодея в романтическом смысле, а существо, которое мерзко именно потому, что узнаваемо. Это не Мефистофель с рогами. Это сосед по коммуналке. Это учитель, который тебя ненавидит. Это чиновник, который подписывает бумаги с каменным лицом. Я хочу пройтись по этой галерее — не для того, чтобы ужаснуться, а чтобы понять, из чего сделаны эти десятилетия...

Он был человеком, который не умел жить с одной женщиной. Это не оправдание и не обвинение — это факт. Александр Дюма, автор «Трёх мушкетёров» и «Графа Монте-Кристо», был женат ровно один раз. Но за годы, отпущенные ему — с 1802 по 1870, — через его жизнь прошли десятки женщин, имена которых он иногда помнил, а иногда нет. Я пишу «сорок любовниц», потому что это цифра, которую называют биографы — столько имён удалось установить. Она условна. По одним сведениям, у Дюма было около 350 возлюбленных, а сам он хвастался, что по свету у него разбросано более пятисот детей...