Любимые рассказы

Дождь стучал в окно монотонно, будто отсчитывая последние секунды чего-то, что уже нельзя было вернуть. На кухне пахло кофе и остывшим ужином — лососем в лимонном соусе, который я приготовила с особой тщательностью, словно интуитивно пыталась залатать неизбежное. Я сидела за столом, пальцы обхватывали чашку, давно остывшую. Смотрела на темные круги на дне, похожие на пропасти. А он стоял у холодильника, широко расставив ноги, как будто защищал свою территорию. Его лицо было раскрасневшимся, но не от стыда — от гнева...

Дождь стучал по крыше веранды мерным, убаюкивающим тактом. Я сидела в глубоком кресле, укутавшись в бабушкин плед, и смотрела, как капли скатываются по стеклу, оставляя за собой мокрые, кривые дорожки. В руках теплилась чашка с чаем, уже остывшим. Я ждала отца. Он обещал приехать к семи, чтобы отметить мое поступление в магистратуру. Билеты в театр лежали на столике — его давняя страсть, наш с ним ритуал. В восемь я отправила третье сообщение: «Пап, все в порядке?» Восемь тридцать. Дождь стих, превратившись в назойливую морось...

## Можешь собирать свои вещи Дождь стучал в огромное панорамное окно, за которым раскинулся ночной, промокший до нитки город. В его отражении, искаженном струями воды, я видела его фигуру – Александра. Он стоял, опираясь на спинку кожаного кресла, которое когда-то мы выбирали вместе, ссорясь из-за оттенка «хаки» или «оливкового». Его поза была отрепетированной: одна рука в кармане дорогих брюк, подбородок слегка приподнят. Он произносил эту фразу всю дорогу от ресторана, в тишине лифта, в зеркале прихожей...

Я стояла у раковины, руки в теплой мыльной воде, и медленно, тщательно протирала каждую тарелку из сервиза, который когда-то подарила мне свекровь. «Фарфоровый, дорогой, на особые случаи», — говорила она. Особых случаев не случилось. Из гостиной доносился его голос. Сначала просто неразборчивое бормотание, но потом он вышел в коридор, и слова стали проникать на кухню, будто острые осколки. «Да, конечно скучаю… Нет, она ничего не подозревает. Глухая, как пень… Да, готовит неплохо, держит дом в чистоте...

Было то особенное, тягучее время суток — предвечернее. Солнце, уже не жгучее, а жидкое и медовое, лилось сквозь ветви старой яблони у забора, растягивая длинные, беспомощные тени. Воздух, еще теплый от дня, начинал пропитываться вечерней прохладой, пахнущей пылью, скошенной где-то травой и далеким дымком. Я шла по своему участку с пустой лейкой в руках — полила помидоры в теплице и возвращалась к дому. Путь мой лежал мимо старого кирпичного гаража. Гараж был царством Дмитрия, моей территорией он никогда не был...

Маргарита Петровна проснулась от тишины. Не той, что обволакивает ночью, а звонкой, стрекочущей, наполненной утренним светом. Она потянулась к краю кровати — место мужа было пустым, одеяло аккуратно заправлено. Вспомнила. Сергей улетел сегодня утром. Вместе с мамой, Людмилой Степановной, и сестрой Ириной. В Анталию. Десять дней моря, солнца, экскурсий и ресторанов с «шведскими столами». Её же «отпуск» начался с семи утра на грядках. Она подошла к окну. Заплаканное стекло, на котором ночной дождь оставил дорожки, как на географической карте, показывало её владения...

Ключ повернулся в замке с тихим, но безжалостным щелчком, будто зубчатый механизм огромной шарманки, заведенной на вечность. Этот звук и по сей день, много лет спустя, я слышу в полной тишине, в момент между сном и бодрствованием. Он ознаменовал начало. Дверь открылась, и в нашу с Сергеем жизнь, аккуратную, как чертеж его проектов, и хрупкую, как мои фарфоровые слоники на полке, вошла она. Маргарита Степановна. Моя свекровь. Она не вошла — она вплыла, заполняя собой пространство прихожей крошечной, нашей с мужем, квартиры...

Мой сын Миша, шести лет, произнес эту фразу за завтраком в субботнее утро. Без тени смущения, с той детской непосредственностью, которая режет правду, не задумываясь о последствиях. Он просто констатировал факт, как сообщал бы о пролитом молоке или найденном под кроватью мячике. — Мама, когда тебя нет дома, к папе приходит тётя, и они играют, — сказал он, не отрываясь от намазываемого маслом хлеба. — Тётя смеётся громко. А папа говорит «тише». Мир, который ещё секунду назад был понятен и устойчив...

Маргарите Петровне всегда нравилось тихое послеурочное время, когда пустой класс наполнен не звуками, а светом: косыми, длинными лучами сквозь высокие окна, в которых кружилась золотая пыль. Она медленно раскладывала тетради в стопки – алгебра, девятый «Б». Синий бархат обложки её старого журнала, стертые до блеска уголки. Ритуал уборки, подведения мысленных итогов. Школа затихала, превращаясь из шумного организма в архитектурное воспоминание о себе самой. Она взглянула на часы – без четверти четыре...

Зал замолк. Неловкое, густое молчание, которое, кажется, можно разрезать ножом для торта, застывшим на краю стола. Даже джазовый стандарт, тихо шипевший из дорогой колонки, будто споткнулся и замер. Все взгляды — бархатные, любопытные, чуть пьяные — были прикованы к двум фигурам у камина: к хозяину дома, Артёму Святославовичу, и к ней, Алине. Артём Святославович только что произнёс свою фразу. Произнёс её громко, с той укоренившейся в поколениях самоуверенностью, которая граничит с полным отсутствием воображения...

Тишина в квартире была густой, почти осязаемой. Обычно я наслаждалась этими редкими часами, когда муж был в командировке, а дети — у моих родителей. Можно было выпить чай не торопясь, почитать книгу, просто побыть наедине с собой. Но в тот вечер тишина давила. Воздух в комнатах казался вязким, и я ловила себя на мысли, что прислушиваюсь — не к уличным звукам, а к этой самой тишине, как будто ожидая, что она лопнет. И она лопнула. Резкий, яростный стук в дверь отозвался эхом в пустой прихожей. Не звонок — короткий, цивилизованный...

Дача была моим островом. Не в метафорическом смысле – она и вправду стояла на узком клочке земли, вдающемся в озеро, соединенная с большим берегом лишь стареньким деревянным мостиком. Дом – старый, почерневший от времени сруб, доставшийся мне от бабушки. Не усадьба, не коттедж, а именно дача, пахнущая сушеными травами, воском и тишиной. Здесь каждый гвоздь был вбит дедом, каждое плодовое дерево посажено его руками. Здесь, в шелесте берез и мерном плеске воды, жила моя личная история, моя тихая радость, кропотливо собиравшаяся по крупицам за годы, прошедшие после развода...