Городской Курьер

«Часовой на нуле» Продолжение легенд и мистических историй, которые рассказывались в частях, где служили наши подписчики в разных частях страны Высота 1149, или «Чёртов палец», — место, которое никогда не упоминалось в сводках. Там даже «духи» не ходили. Бетонный дот забросили ещё в 1942-м, потом восстановили в 1999-м для блокпоста. С 2012-го его держал взвод разведроты 136-й бригады. Служили там по два месяца вахтой — без ротации, без увольнений, только солярка, тушёнка и горы, которые смотрят на тебя тысячами глаз. В ту ночь наряд заступал в 22:00. Солдаты поменялись: ушёл ефрейтор Кравченко, пришли трое — Гаврилин, Кожухов и бывший контрактник Хромов (служил «срочку» добровольно, после дембеля в Чечне). Проверяют пост: всё чисто. Часовой предыдущей смены — рядовой Шепелев — сидит на корточках у входа, автомат на груди, глаза открыты. — Эй, Шепель, — Гаврилин трогает его за плечо. Тот заваливается набок. Холодный. Мёртвый уже часа два. Пульса нет, но тело тёплое — только что, но зрачки стеклянные. А автомат взведён и стоит на боевом взводе. Семь патронов в магазине. Ни одного выстрела. — Что с ним? — шепчет Кожухов. — Сердце, — жестко бросает Хромов. — Или страх. Медик, лейтенант Золотов, констатирует остановку сердца. Никаких следов насилия. Тело увозят на «буханке». Пост приказывают нести в усиленном режиме. Гаврилин заступает на вышку, Кожухов — в дот, Хромов — в проходе между мешками. В 23:47 Гаврилин видит в тепловизор странную картину. От леса, через луг, прямо к посту идёт колонна. Много фигур — десятки, сотни. Но в бинокль — никого. Он вызывает Кожухова: — У тебя что? — Ничего. Но в доте кто-то ходит. Шаги сверху. Там же крыша бетонная? — голос Кожухова дрожит. В 00:02 фигуры останавливаются. Ровно в ста метрах от колючки. И начинают… петь. Тихо, басами, без слов — просто «а-а-а-а-а», как на панихиде. Гаврилин снимает автомат с предохранителя. Тут же в голове — голос. Чёткий, старый, прокуренный: — Сынок… положи ствол. Они не уйдут, пока ты на посту. Они тут за всех, кто не вернулся. Уходи. Гаврилин оглядывается — никого. А голос продолжает: — Я майор Сухоруков, 345-й полк, 1995-й, первый штурм. Мы здесь все легли — семеро. Приходим на пост, когда на нуле непогода. Или когда новые мальчики встают. Уходите. Мы прикроем. Но не стойте здесь — вы не наши, вы не поймёте. Хромов слышал это по рации? Он вылетел из дота с гранатой в руке. Рванул к вышке, схватил Гаврилина за шкирку и швырнул на землю. Сверху, там, где минуту назад была голова Гаврилина, просвистела пуля. Материализовалась из воздуха, ударила в бетон, оставила вмятину сантиметра на три. — Видал? — прохрипел Хромов. — Это не «духи». Это время. Пошли нахер, снимаемся. Они ушли вниз — в основной лагерь. Командир роты выслушал, перекрестился (впервые за десять лет), отвёл взвод на два километра. Пост бросили. Наутро туда вернулись разведчики: всё цело, ни одной гильзы, но на вышке — следы семи пар берцев, втоптанных в грязь, и все разного размера. И одна пуля 5.45, лежащая на пулемётном диске. На гильзе выцарапана дата: завтрашнее число. Почерк старый, каллиграфический. Подпись: «Сухоруков. Спасибо, что живы».