Вкусняшка

Игорь Иванович Ермолов открыл глаза в половине седьмого утра — привычно, почти машинально. Тридцать восемь лет жизни выковали в нём железный распорядок, ставший спасительным каркасом для мира, где он был и преподавателем музыкальной школы, и отцом семейства. Сквозь тюль на окне спальни пробивались солнечные лучи, обещая ясный, по-осеннему сентябрьский день. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спала Юля. В свои тридцать пять она оставалась той, от чьей красоты у него когда-то перехватывало дыхание: стройная блондинка с мягким овалом лица, где даже во сне жила добрая, усталая улыбка...

Максим Вавилов не любил опаздывать. В этом заключалась его религия, его кредо, сама суть. За двадцать лет в бизнесе он выковал империю. Из чего? Из точности, выверенной до миллиметра. Из дисциплины, жесткой, как сталь. Из безупречного тайминга, где каждая секунда знала свое место. Его группа компаний, семь филиалов, раскиданных по стране, дышала в унисон, как сложный механизм дорогих швейцарских часов. Каждая встреча — ритуал. Каждый контракт — отточенный удар. И сегодняшнее утро должно было стать апофеозом всего, вершиной...

Татьяна просыпалась обычно без будильника. Точнее, будильником был её собственный организм, заведённый годами, как часы, — открыть глаза ровно в шесть сорок пять. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Затем — шёпот кипящего чайника, пресная овсянка, короткая разминка у окна, за которым только-только светало. И привычная, выверенная, как столбец цифр, дорога в строительную фирму. Её мир был прочным, как бетон, из которого возводили здания её работодатели. И скучным, как эти же серые плиты. В то утро всё разлетелось вдребезги...

Осенний ветер трепал листья клёнов, яростно и бесцеремонно, превращая двор старого московского дома в золотистый, шуршащий ковёр. Он хлестал по стёклам, выл в подворотнях, напоминая о бренности, о том, что всё проходит. Людмила Андреевна Глушкова стояла у окна своей квартиры на третьем этаже, прижав ладонь к прохладному стеклу, и задумчиво наблюдала за этим буйным, прекрасным увяданием. В свои шестьдесят пять она сохранила и стройность фигуры, и ясность ума, и то непоколебимое достоинство, которое...

Фары выхватили из темноты знакомый забор – кривой, покосившийся, но её, родной до боли. Ярослава выключила двигатель. Тишина после грохота мотора обрушилась на неё, давящая и неестественная. Она глядела сквозь лобовое стекло на собственный дом. Он стоял тёмным, слепым, чужим. Неприветливым утёсом, вросшим в осеннюю землю. Крыльцо тонуло во мраке, и это было не просто отсутствие света — это был немой, злорадный укор. Ангелина Даниловна всегда настаивала, чтобы фонарь горел до полуночи: «Здесь же, у моря, одни отбросы, только и ждут, когда порядочные люди зазеваются»...