Вкусняшка

Игорь Иванович Ермолов открыл глаза в половине седьмого утра — привычно, почти машинально. Тридцать восемь лет жизни выковали в нём железный распорядок, ставший спасительным каркасом для мира, где он был и преподавателем музыкальной школы, и отцом семейства. Сквозь тюль на окне спальни пробивались солнечные лучи, обещая ясный, по-осеннему сентябрьский день. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спала Юля. В свои тридцать пять она оставалась той, от чьей красоты у него когда-то перехватывало дыхание: стройная блондинка с мягким овалом лица, где даже во сне жила добрая, усталая улыбка...

Максим Вавилов не любил опаздывать. В этом заключалась его религия, его кредо, сама суть. За двадцать лет в бизнесе он выковал империю. Из чего? Из точности, выверенной до миллиметра. Из дисциплины, жесткой, как сталь. Из безупречного тайминга, где каждая секунда знала свое место. Его группа компаний, семь филиалов, раскиданных по стране, дышала в унисон, как сложный механизм дорогих швейцарских часов. Каждая встреча — ритуал. Каждый контракт — отточенный удар. И сегодняшнее утро должно было стать апофеозом всего, вершиной...

Татьяна просыпалась обычно без будильника. Точнее, будильником был её собственный организм, заведённый годами, как часы, — открыть глаза ровно в шесть сорок пять. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Затем — шёпот кипящего чайника, пресная овсянка, короткая разминка у окна, за которым только-только светало. И привычная, выверенная, как столбец цифр, дорога в строительную фирму. Её мир был прочным, как бетон, из которого возводили здания её работодатели. И скучным, как эти же серые плиты. В то утро всё разлетелось вдребезги...

Осенний ветер трепал листья клёнов, яростно и бесцеремонно, превращая двор старого московского дома в золотистый, шуршащий ковёр. Он хлестал по стёклам, выл в подворотнях, напоминая о бренности, о том, что всё проходит. Людмила Андреевна Глушкова стояла у окна своей квартиры на третьем этаже, прижав ладонь к прохладному стеклу, и задумчиво наблюдала за этим буйным, прекрасным увяданием. В свои шестьдесят пять она сохранила и стройность фигуры, и ясность ума, и то непоколебимое достоинство, которое...

Фары выхватили из темноты знакомый забор – кривой, покосившийся, но её, родной до боли. Ярослава выключила двигатель. Тишина после грохота мотора обрушилась на неё, давящая и неестественная. Она глядела сквозь лобовое стекло на собственный дом. Он стоял тёмным, слепым, чужим. Неприветливым утёсом, вросшим в осеннюю землю. Крыльцо тонуло во мраке, и это было не просто отсутствие света — это был немой, злорадный укор. Ангелина Даниловна всегда настаивала, чтобы фонарь горел до полуночи: «Здесь же, у моря, одни отбросы, только и ждут, когда порядочные люди зазеваются»...

Отец Марины приходил всегда без предупреждения, но никогда — никогда — не врывался. Он не умел врываться. Сначала тихий, почти вежливый стук в дверь — не набат, а приглашение к диалогу. Потом пауза, та самая пара секунд, чтобы дать тишине внутри дома успокоиться, снова собраться воедино после нежданного звука. И лишь потом — плавный поворот ручки. Так было всегда. Всегда. И когда он, сияя, вел внука смотреть слонов, и когда, хмурясь, приезжал помочь с покосившейся полкой. «Стучать надо, — говорил он Марине еще в детстве...

Когда я зашла в нашу спальню, Максим швырял вещи в потёртый чемодан. Не укладывал, не собирал – именно швырял. Никаких объяснений. Просто хватал рубашки из шкафа и запихивал их туда, будто за ним гналась налоговая, будто в этой комнате стоял угарный газ, и он торопился выйти на улицу. «Ты чего творишь?» – выдохнула я. Он даже головы не поднял. «То, что давно пора было сделать». Слова врезались в меня, как пощёчина. От их холодной, отточенной тяжести пошатнулось всё внутри. 22 года. Двадцать два года вместе, и вот так – сжато, грязно, в спешке – всё кончается...

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Ольга никогда не думала, что окажется здесь, в приёмной женской исправительной колонии, в этом удушливом воздухе, пропитанном тоской и пылью. Пальцы судорожно сжимали потрёпанную папку с документами — её последним клочком бумажного достоинства. Она пыталась унять дрожь в коленях, но они предательски подрагивали, будто желая вынести её прочь, из этого мрачного казённого ада. Тридцать четыре года, диплом экономиста, семь...

Ольга всегда считала себя человеком здравым. Не жестоким, нет — это слово казалось ей чужеродным, пахнущим нарочитой драмой. Она просто привыкла думать головой, а не сердцем. Ей было 45. Возраст, когда все карты уже розданы, когда ты точно знаешь, сколько грамм соли нужно для супа и какой пункт в договоре самый коварный. Она много лет работала сама на себя, занималась поставками и переговорами. Ее мир был выстроен из цифр, дат, подписей и железных обязательств. Здесь не было места случайностям. В жизни Ольги всё было разложено по папкам — не метафорически, а буквально...

Старые настенные часы, тяжёлые, дубовые, с потёртым циферблатом — те самые, что когда-то висели в материнской спальне и достались ей лишь после долгих, обидных разговоров с сестрой, — отбили один-единственный удар. Глухой, словно проглатываемый тишиной. Латунный маятник, который её мать по воскресеньям аккуратно подтягивала тонкими пальцами, замер, будто выдохся. И почти сразу, из зала, прорезал эту густую тишину настойчивый, пронзительный звонок стационарного телефона. Людмила вздрогнула, приподнялась на локтях на просевшей постели...

Анна Шигаревская выскочила из такси, словно её подбросило на пружинах, и рванула ко входу в железнодорожный вокзал, будто за ней гнались. Её каблуки, острые и беспощадные, яростно стучали по гранитным плитам, выбивая нервную, сбивчивую дробь. Она опаздывала. Глупо, непростительно опаздывала. Совещание в офисе превратилось в адскую кару. Клиент, копеечный и вечно недовольный, два часа не мог определиться с условиями договора, а потом Садовое кольцо, будто назло, схватило город в гигантскую пробковую петлю и медленно душило, отнимая у неё последние минуты...

Нина Рогулина никогда не считала себя мстительным человеком. Да и некогда было. Сорок два года жизни выковали из неё сталь — спокойную, рациональную, сверкающую холодом расчёта. Она просчитывала ситуации на пять шагов вперёд, как гроссмейстер, который уже видит мат на доске, едва соперник коснулся пешки. Именно это и сделало её незаменимой. Железной леди. Правой рукой директора и живым костяком «Цифрового горизонта». Пятнадцать лет. Десятки проектов. Вся её жизнь — этот кабинет, эти экраны, эта тихая, всепоглощающая ответственность...