Дальняя Дорога

I. Сапожник. Умер Дядя Боря. Практически жил в своём сапожном киоске на Искровском, в окружении обувных лап, молотков с клеймом Завода имени Жданова, и деревянных колодок. Когда я приносил очередную пару маминых сапог, он всегда тушил сигарету и поправлял фартук. Приторный, но не противный аромат клея висел в терпком воздухе. Всегда угощал меня бразильским растворимым кофе из коричневой банки с тремя жёлтыми зёрнышками на боку. Родителям передавал привет; он учился с отцом. Был улыбчив, но в глазах читалась какая-то особая, еврейская грусть...

Хамид из Кабула, на весь П.Г.Т - один, не такой, как ребята. Хамид, он по-русски три матерных знал, но, всё же, вступил в Октябрята. Хамид из Кабула, на Мге, на Неве таскал пескарей на спининг. Хамид, в Перестройку на Хвойной стоял, дивясь на плывущий вдоль митинг. Хамид из Кабула, в соплях круглый год, босой, пятки в пыли столетий...

Пустоту залив "Мартельем", Устрицей заев печаль, Ты, плутовочка, спросила, "Вам, профессор, меня жаль?" Я обнял худые плечи, Бросил стольники "на чай", Сердце сжалось от досады: Здравствуй, дура, и прощай...

Привлекла меня молодка на четвёртом этаже, Я неделю как в разводе, И полтосик мне уже. Я решил: козу за рожки, Буду действовать как Дон, На пруду нарвал кувшинок, Взял Кагорчика бидон. И в начищенных штиблетах, Свеж "Ромашкой", чист душой, Постучался в дверь под вечер, Где ютился пупсик мой...

Он бежит через авто-стоянку. Его уверенные шаги почти что грациозны. Этот мужик на двух протезах вместо ног бежит, как ни в чём ни бывало. Его силуэт становится всё меньше и меньше. Я поражён и испуган, сам не знаю почему. Я хочу догнать его, сказать ему: 'Вы просто молодец! Какое мужество!' Но это сразу кажется такой чушью, очередной фразой из мыльной оперы...