Дальняя Дорога

Девочкам блатняк не катит, Всё по лирике сопят, "Срок за скок" не будоражит, на скаку коня хотят. "Глашу-Розочку" да фомку заменю на васильки, Больше нет "гусиной лапки", поле сеют мужики. Нет "игры на трёх аккордах", только струнами души, И люблю я вас как Пушкин, У окошка там, в глуши...

I. Сапожник. Умер Дядя Боря. Практически жил в своём сапожном киоске на Искровском, в окружении обувных лап, молотков с клеймом Завода имени Жданова, и деревянных колодок. Когда я приносил очередную пару маминых сапог, он всегда тушил сигарету и поправлял фартук. Приторный, но не противный аромат клея висел в терпком воздухе. Всегда угощал меня бразильским растворимым кофе из коричневой банки с тремя жёлтыми зёрнышками на боку. Родителям передавал привет; он учился с отцом. Был улыбчив, но в глазах читалась какая-то особая, еврейская грусть...

Хамид из Кабула, на весь П.Г.Т - один, не такой, как ребята. Хамид, он по-русски три матерных знал, но, всё же, вступил в Октябрята. Хамид из Кабула, на Мге, на Неве таскал пескарей на спининг. Хамид, в Перестройку на Хвойной стоял, дивясь на плывущий вдоль митинг. Хамид из Кабула, в соплях круглый год, босой, пятки в пыли столетий...

Пустоту залив "Мартельем", Устрицей заев печаль, Ты, плутовочка, спросила, "Вам, профессор, меня жаль?" Я обнял худые плечи, Бросил стольники "на чай", Сердце сжалось от досады: Здравствуй, дура, и прощай...

Привлекла меня молодка на четвёртом этаже, Я неделю как в разводе, И полтосик мне уже. Я решил: козу за рожки, Буду действовать как Дон, На пруду нарвал кувшинок, Взял Кагорчика бидон. И в начищенных штиблетах, Свеж "Ромашкой", чист душой, Постучался в дверь под вечер, Где ютился пупсик мой...

Он бежит через авто-стоянку. Его уверенные шаги почти что грациозны. Этот мужик на двух протезах вместо ног бежит, как ни в чём ни бывало. Его силуэт становится всё меньше и меньше. Я поражён и испуган, сам не знаю почему. Я хочу догнать его, сказать ему: 'Вы просто молодец! Какое мужество!' Но это сразу кажется такой чушью, очередной фразой из мыльной оперы...

Этот усатый дядя в ковбойских сапогах, с татуировкой-автопортретом на левой руке, сегодня правит балом.Переходя с кофе на скотч и обратно, он заигрывает с обеими официантками. Они проходят мимо, изредка улыбаясь.Чудак цитирует что-то по мотивам 'Волшебника Изумрудного Города,' обращаясь незнамо к кому:'Курну анашика, и летучие обезьяны так и прут на меня!' Тут и я не удержался, захохотал; да и он сам ухмыляется, довольный собой...

В моём детстве, она носила мне конфеты:огромные трюфеля в блестящих фантиках, сосульки, едва помещающиеся в рот, рыбки-карамельки. Она приходила вечером,по пути с работы, усталое лицо, завернутое в платок, пошитый своими руками. Услышав её нежный голос, я выбегал в коридор.Конфеты лились летним дождём – из карманов её передника, мне в ладони. Рита умерла в девяностом, мне было тринадцать лет...

Сосед дал дуба.Он был пенсионером, когда-то преподавал математику. Я его почти не знал;видел всего пару раз:он сидел рядом со стиральными машинами, ждал пока высушится его бельё.Он всегда носил фланелевую рубашку. Теперь, мне кажется что ему было грустно,хотя тогда я не придал этому большого значения. В конце Мая, из его квартиры начал исходить странный, едкий запах. Поначалу, я просто подумал что он уехал куда-то и забыл вынести мусор, но через пару дней я всё понял. Приехала хозяйка дома, она работала в больнице...

Март. В школе, сразу после седьмого урока, всех собрали в актовом зале, справа и слева от сцены висели несколько ярких воздушных шариков. Откуда-то доносились обрывки фраз, приехали иностранцы, но понять, зачем именно мы так торжественно собрались было невозможно. Потом были речи, нашей директрисы, всей в белом, и двух широко-улыбающихся немок, в брючных костюмах. Что-то про дружбу между странами и новую эпоху. В зале было жарко, слушали одним ухом. Затем, на сцену выкатили два больших паллета с яркими картонными коробками...

Мы перешли на "ты" с четвертого графина, Я что-то там бренчал О жизни воровской.

-Может "Бэйлиз"? -Нет, спасибо. -Шоколада? -Диабет.